Матрёшка

Последнее стихотворение Есенина и сегодня до конца не разгадано. Считать ли его письмом или запиской, себе или кому-то, точно установить сложно. До сих пор...
Любое адресное послание, подчиняясь законам аппликативности целевых установок на адресата, можно близко к тексту прочитать, только если знать это лицо и особенности взаимоотношений автора в маске лирического героя и визави. В прощании Есенина фраза о друге «милый мой» — флажок, который может помочь найти неизвестного, и по цепочке событий восстановить ведущие интонации, настроения и мысли автора. 

Привычки бывают не только бытовыми. Понятие почерк, индивидуальный стиль художника слова, речевые паттерны, обращение к любимым образам или смыслам, часто повторяющимся на протяжении всего периода творчества — одно из таких проявлений.

Слово «милый» приятно воспринимать не только на слух. Это ласковое наполнение слов внутренней симпатией к близкому человеку. Однокоренные слова, хоть и теряют семантику при расщеплении смыслов, но всё равно держатся схемы привычного восприятия. Но тем, кто переписал мир на свой язык подвластно изменить это правило.

Парадигма этого прилагательного встречается в наследии поэта нередко, но чаще он к ней прибегает во второй половине творческой жизни. С 1923 года, когда до финала оставалось уже недолго, случаи использования данного актанта значительно умножились. Самое первое появление корня «мил» шло из глубин фольклористики и ещё слабо отражало внутреннюю частную харизму поэта, хотя даже в этом небольшом произведении ему удалось предвидеть, а может, и наметить основной трагический контекст всего своего пути: из хулиганистого провинциала в столичного «ветреного поэта» и Дон-Жуана («Может, поздно, может, слишком рано»).

Может, поздно, может, слишком рано,
И о чем не думал много лет,
Походить я стал на Дон-Жуана,
Как заправский ветреный поэт.
(1925)

В раннем творчестве отношение к определению «милый» — скорее ироническое, чем романтическое. Производная от корня в лирической героине, которую автор зовёт «милашка» — это синергия личной трагедии и попытка её иронического переосмысления. Это какая-то рефлексия самоуничижения, граничащая с свободолюбивой разухабистостью.

«Унесла колечко щука,
С ним — м и л а ш к и н у любовь.

Не нашлось моё колечко,
Я пошёл с тоски на луг,
Мне вдогон смеялась речка:
«У м и л а ш к и новый друг».
(1911 «Под венком лесной ромашки»).

В финале герой топится. Первые мотивы суицида имеют реальную подоплёку из 1911 — за 14 лет до Англетера. Предложение руки и сердца Зинаиде Райх на палубе белого парохода в случае отказа было жёстко ограничено:" Если откажете, покончу с собой... Скоро берег... церковь... Решайтесь!«. А через пару лет опять тема смерти но как фарс. В разговоре с Мариенгофом: «...не могу я с Зинаидой жить... Петля мне её любовь...»

Стихотворение про венок лесной ромашки вошло в прижизненное издание, подготовленное самим автором СС в 3-х томах (1925 году составлял), отразив еще не изученный, но уже частый синдром ускорения пути: вышла книга — пришла смерть. Приходилось не однажды, особенно в новейшей истории, наблюдать, как выражение — выйти в тираж, становилось близким по значению к таким идиомам, как «сыграть в ящик» или «дать дуба». Хотя первичное значение идиомы не лишено иронической, без налета драмы, семантики насмешки.

В этом раннем произведении прослеживается тесная связь автора с песенной традицией УНТ. В центре — связующий сквозной образ кольца, масштабирование которого от венка из ромашек к обручальному кольцу, как бы образует воронку, уменьшаясь в финале до последней точки суицида. Музыкальность стиха впоследствии реализовалась в двух песенных формах. Мелодию к словам написал Александр Покровский, а затем и Алексей Львович Ларин. Странно, но второй автор создал партитуру для женского хора. Неожиданно выглядят мужские слегка иронические стенания в исполнении такого коллектива.

Стихотворение попадает в первую крупную журнальную публикацию автора («Голос жизни» (1915, № 17 от 22 апреля на С. 13), где его уникальный голос сразу замечает Зинаида Гиппиус. Она предваряет новое лицо русской поэзии критической статьей под мужским псевдонимом Роман Аренский. Женская интуиция позволяет рецензенту сразу увидеть, что это не дежурный рифмоплёт, а неординарный голос. 
Рецензент отметила знАчимость слов в стихотворении: их наполненность смыслом, конгруэнтность звучания устной и письменной речи.

«Если мы больше и чаще смотрим на слова (в книгах), чем слышим их звуки — мастерство стиха приходит после долгой работы... Тут же мастерство как будто данное: никаких лишних слов нет, а просто есть те, которые есть, точные, друг друга определяющие... при такой разностильности Есенин — настоящий, современный поэт».

«Голос жизни», 1915, № 17, 22 апреля, С.12. 

Именно это происходит сегодня: разрыв между количеством слышимых слов и прочитанных, неоновый эффект сети способствует расщеплению живой речи и её графических символов.
Жизнь поэта вне исторического контекста, как дистиллированная вода, полезная, но не естественная, не природная. Дата выхода журнала совпала с днями рождениями двух будущих вершителей мировых судеб. Один неудавшийся австрийский художник отмечал своё 26-летие в окопах «Фландрии или Северной Франции». А будущий разжигатель мирового пожара «на радость всем буржуям» отмечал 45-летие в кругу партийной ячейки в Швейцарии. Незадолго до этого в письме автору «Буревестника» он писал:

 «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (во всей восточной Европе) штукой»

(ПСС.Т.48.С.155). 

В июле 1915 публикуется его статья «О поражении своего правительства в империалистической войне». Основная мысль — разложение российской армии с тыла в условиях мировой войны для создания идеальных условий взятия власти. Более глобальная — создание СШЕ — Соединённых Штатов Европы. 

 

Есенину ещё девятнадцать. Он недавно расстался с первой гражданской женой, родившей сына Юрия. С корректором типографии Анной Романовной Изрядновой, где он работал сначала грузчиком, а потом помощником (подчитчиком) корректора в типографии И. Д. Сытина брак был недолгим и нетравматичным. Расставание не сделало их врагами, напротив. Именно к ней поэт перед смертью принесёт свои рукописи. А тогда, на момент публикации в «Голосе жизни», первому сыну поэта Юрию исполнилось 4 месяца. Через 25 лет, 8 марта 1937 года его расстреляют за антисоветскую агитацию, еще через 19 лет — реабилитируют, о его судьбе Анна Изряднова ничего не будет знать до смерти. За скобки брака поэт вышел и стал жить у друзей в марте 1915. Это странное отторжение детей после рождения повторится. 

Второй пронзительный уже официальный брак с Зинаидой Райх, работавшей на момент знакомства машинисткой в редакции левоэсеровской газеты «Дело народа», будет и длиннее, и трагичнее почти для всех участников истории. Общественной нагрузкой З. Райх было председательство в Обществе по распространению пропагандистской литературы.

И снова повторится петля личного времени, когда уход поэта совпадёт с рождением ребёнка, которого он откажется признавать своим, упрекая, что есенины чернявыми не бывают. Не оттуда ли растут корни поэмы «Чёрный человек», где они всё-таки случаются. 

Ещё с одним событием можно было бы соотнести выход журнала со стихотворением про «милашку», вспоминая тему дезертирства поэта, осознанного и болезненного. Около 168 тонн сжиженного хлора обратили в бегство и нападающих, и обороняющихся 22 апреля 1915. Под Ипром было впервые применено химическое оружие. Пострадали обе стороны. Это было 110 лет назад. Создатели разработки нового оружия и поныне неплохо зарабатывают на плодах усилий тестя А. Блока, приснившего для науки таблицу элементов. 

Таков исторический контекст, в котором поэт искал себя. Итак, первое использование слова с корнем «мил» — смесь гордости от публикации, упрочение реноме и способ противостоять проказе провинциала в гуще мирового исторического котла. Следующие варианты использования парадигмы в раннем творчестве встречаются всего несколько раз:

Стелется синею рясой
С поля ночной холодок...
Глупое, милое счастье,
Свежая розовость щек!

1918

А вот после 1923 года, всё чаще: 

Я кричу им в весенние дали:
«Птицы милые, в синюю дрожь
Передайте, что я отскандалил, -
Пусть хоть ветер теперь начинает
Под микитки дубасить рожь».

<1923?>

Позабуду я мрачные силы,
Что терзали меня, губя.
Облик ласковый! Облик милый!
Лишь одну не забуду тебя.

1923

И конспективно: «Милые берёзовые чащи!», «милые забавы» (о любовных увлечениях Пушкина),

«Ты мила мне, родимая выть» (ностальгическое о малой родине),

«отговорила милым языком» (о берёзовой роще),

«жизнь мне мила» (о приятном уединении и воспоминаниях о друге),

от щемящего слова «милый»,

«хозяин твой и мил и знаменит» (о Качалове),

«милый Джим» (о собаке),

«обнимаю милую... только знаю — милая никогда не встретится» (о панихидной песне соловья),

«до кончины губы милой я хотел бы целовать» (о виртуальной подружке),

«едет милая, только нелюбимая»,

«а теперь я милой ничего не значу»,

«милая, мне скоро стукнет тридцать»,

«и земля милей мне с каждым днём»,

«пусть несётся песня к милой до порога»,

«лучше милой Шагане»,

«Руки милой — пара лебедей»,

«Здесь на коленях у милой»,

«милые края»,

«Милая, добрая, старая, нежная» ( обращение к матери),

«никакой я правды милой не сказал»,

«Милый мой, ты у меня в груди».

Все цитаты из последнего года жизни 1925. 

По примерам видно, что в качестве эпитета слово использовалось редко, чаще, как существительное «милая» и не всегда с положительным коннотатом. В двух случаях: при обращении к собаке Качалова и матери, — этот эпитет у Есенина приобретает тот первоначальный смысл, который заложен в слово исторически. Собак Есенин всегда ассоциировал с понятием «дружба».
Этого прилагательного он мог избегать и по причине, которая становится понятна из относительно недавно (1995) вышедших воспоминаний Екатерины Эйгес.

«Гуляя в одиночестве и глядя на окрестные места, я так писала потом одному знакомому поэту в Москве:
Другой здесь мост высокий,
Под ним железный путь,
И все брожу я около,
А вниз боюсь взглянуть.

А если спуститься ниже —
Сколько коров на лугу, —
И думаю: скоро ль слижет
Здешний месяц мою тоску?
И месяц рукою сильной
Поднимает в свой желтый свет,
Чтобы не думать мне больше о «милом»,
Опоздавшем на десять лет.
Слово «милый» попадалось у меня не в одном стихотворении, поэтому поэты, в том числе и Есенин, завидя меня, дразнили: «Вот “милый” идет». *

Литературоведы считают, что в своём прощальном обращении автор кровавого списка вспоминал о своём друге последних лет В. И. Эрлихе. Среди других версий — это центростремительный выплеск отчаяния, повествование, закольцованное на самом себе, то есть, безадресное, просто данность. Так камень летит на дно, не для моря, ни для солнца, ни для неба. Просто падает. Среди других версий — многолетняя помощница и адъютант его наследия Галина Бениславская и последняя жена Софья Толстая, в которой он не мог видеть любимую, но старался видеть друга или хотя бы дверь в новый мир.

Исходя из особенностей использования эпитета «милый» и двух предпоследних стихотворений, посвященных теме нелюбви, версия с последней женой кажется более релевантной.

Когда не можешь ответить на любовь, но чувствуешь, как дорог, как любая безответность, это ранит и вызывает бессознательное чувство вины, если дело не доходит до раздражения. Через десятки лет этот мотив странным эхом отзовётся в культовой комедии, где герой так же сбежит из Москвы в Северную Пальмиру, а слова о браке, как «мелькании перед глазами друг у друга» станут цитатой. Наверное, мало кто помнит, но в фильме нашлось место и Есенину. В сцене абстиненции у закрытой двери герой процитирует его стихотворение:

«Дай, Джим, на счастье лапу мне, давай. Не даёт? С наступающим тебя... Собаки ходят... тут...»

Романы забываются, отказы долго болят, поэтому лучше помнятся. В жизни поэта были оставленные и оставившие женщины. В одном из предпоследних стихотворений он обращался к матрёшке, соединив оба лагеря безответности в образе последней жены. Писал к любимой через сознание любящей, но отвергнутой им женщины.

Не гляди на меня с упреком,
Я презренья к тебе не таю,
Но люблю я твой свор с поволокой
И лукавую кротость твою.

Да, ты кажешься мне распростертой,
И, пожалуй, увидеть я рад,
Как лиса, притворившись мертвой,
Ловит воронов и воронят.

Ну, и что же, лови, я не струшу.
Только как бы твой пыл не погас?
На мою охладевшую душу
Натыкались такие не раз.

Не тебя я люблю, дорогая,
Ты лишь отзвук, лишь только тень.
Мне в лице твоем снится другая,
У которой глаза — голубень.

Пусть она и не выглядит кроткой
И, пожалуй, на вид холодна,
Но она величавой походкой
Всколыхнула мне душу до дна.

Вот такую едва ль отуманишь,
И не хочешь пойти, да пойдешь,
Ну, а ты даже в сердце не вранишь
Напоенную ласкою ложь.

Но и все же, тебя презирая,
Я смущенно откроюсь навек:
Если б не было ада и рая,
Их бы выдумал сам человек.

1 декабря 1925

_________

* Екатерина Эйгес, «Воспоминания о Сергее Есенине»// «Новый мир», № 9, 1995.