Вдова (часть 1)

Грохот колёс прекратился и громада парохода приближалась к дебаркадеру в полной тишине. Через минуту-другую судно тяжело ударило в кранцы пристани. Матросы на берегу, поймав брошенные швартовы, взялись укладывать их на чугунные кнехты, недовольно поглядывая на пассажиров, столпившихся у фальшборта.
В воздухе повисло то нетерпение, что возникает по окончанию пусть даже короткого путешествия. Необъяснимое желание, появляющееся у путника покинуть экипаж, не дождавшись пока лошади остановятся. Или спрыгнуть на платформу из замедляющего ход паровоза.
Двоих приятелей, сидящих в ресторане на верхней палубе и заканчивающих завтрак, казалось, совсем не затронула суматоха прибытия. Первый, что постарше, не спеша пил кофе, читая оставленный кем-то из пассажиров «Нижегородский листок» недельной давности. Второй курил папиросу и, похоже, был сосредоточен на подсчёте ступеней лестницы, круто ведущей от причала в пока ещё невидимый на высоком берегу город.
Наконец на нижней палубе лязгнула дверка фальшборта. Матросы грохнули на дебаркадер трап и пассажиры устремились на пристань.
Первым, под присмотром учителя, с визгом и хохотом высыпал десяток гимназистов. Все как один с ботанизирками через плечо и сачками для ловли бабочек в руках. Педагог, сухощавый юноша в очках, нарочито строгим голосом призвал подопечных к порядку и, угомонив, повёл вдоль воды.
Следом за экскурсантами судно покинула группа молодых людей, возвращающихся с нижегородской ярмарки, где оные побывали в поисках удовольствий. И, судя по весёлым голосам и смеху, нашедшие их в полной мере.
За молодёжью по трапу сошла семья: мать с дочерью в строгих лиловых платьях в сопровождении тучного главы семейства, несущего в корзине для пикников рыжего кота.
Далее повалил народ попроще. Несколько лавочников в суконных картузах и лаковых сияющих сапогах. Торговки с вёдрами и лукошками полными ягод. Мастеровые, богомольцы, сезонные работные мужики.
— Пора и нам, — сказал старший, отложив газету.
Его приятель, щелчком отправил недокуренную папиросу за борт, легко поднялся и поспешил на нижнюю палубу.
— Подскажи, любезный, — спросил старший у стоящего на трапе матроса, — что за народ здесь живёт?
— Народ обыкновенный, — подумав, ответил тот, — такой, что в постный день мимо колбасной лавки не пройдёт. 
— Исчерпывающе, — довольно заключил пассажир, вручая матросу пятак.
Приятели ступили на лестницу, поднимающуюся в город. Дойдя середины, остановились перевести дух.
— Оркестр играет? — покрутил головой младший. — Или у меня в голове шумит?
— Похоже похоронный марш г-на Шопена, — прислушался товарищ.
Миновав оставшиеся ступени, они оказались на городской улице, тянувшейся вдоль обрыва. Здесь же сгрудились поднявшиеся прежде пассажиры, в молчании созерцавшие приближающуюся похоронную процессию.
Траурное шествие возглавлял огромного роста мажор во фраке и с обвитым чёрным крепом жезлом в руке. Следом катилась повозка, заваленная еловыми лапами, которые два факельщика, облачённые в белоснежные ливреи и цилиндры, бросали на дорогу. Склонив головы, двигались певчие со священником и духовой оркестр. Чуть покачиваясь на ухабах, плыл, запряжённый шестёркой лошадей, катафалк, за которым шла вереница скорбящих.
Ветерок с реки колыхал шёлковые кисти балдахина, играл со страусовыми перьями конских плюмажей. Горело солнце на медных трубах музыкантов. Матово светились серебряные галуны факельщиков.
— Похоже большого человека хоронят, — громко, ни к кому не обращаясь, сказал старший из приятелей.
— Знамо дело, — тотчас откликнулся стоящий рядом лавочник. — Господина Осетрова.
И, помолчав для значимости, с придыханием, пояснил, — Миллионщика.
— Горе для семьи, — вздохнул старший. — Для жены, для детей.
— Не дал господь страдальцу наследников, — закрестилась дородная тётка, ставя на землю ведёрко с крыжовником.
— Беда, — расстроился наш герой, также осеняя себя знамением и искоса поглядывая на товарища, окружённого молодыми гуляками. Те, расположившись особняком, посмеиваясь и, временами переходя на шёпот, оживлённо что-то рассказывали новому знакомцу.
Мажор подал знак оркестру и над берегом поплыли горестные звуки траурного марша. Зрители, поснимав шляпы с картузами, склонили головы.
— Наипервейшие музыканты в городе, — шепнул лавочник. — По вечерам публику в ресторане «Палас» веселят. Как, бывало, грянут «Сердце цыганское», так ноги сами в пляс пустятся.
— Не поскупилась вдова.
— Пустое, — приосанился лавочник, гордясь усопшим земляком. — Капитал ей остался такой, что за десять жизней не истратить.
Гуляки, стоящие поодаль, громко засмеялись, и собравшиеся гневно зашикали на них. Молодёжь делано виновато потупилась и примолкла.
Тем временем, процессия, оставляя после себя разбросанные на дороге еловые ветви, стала удаляться и вскоре скрылась за поворотом. Пассажиры, крестясь и вполголоса переговариваясь, отправились по своим делам. Приятели остались на улице одни.
— Звался покойный Павлом Фомичом, — младший докладывал быстро, прикрыв глаза, словно ученик, только что выучивший урок и боящийся сбиться. — Лет десять назад принял от папаши торговое дело, да так преуспел, что народ только диву дался. Кирпичный заводик поставил, лесопилкой обзавёлся. Армейские подряды поимел. А как время подошло — женился. Да не на ком попало, а на девице благородных кровей. Та хоть приданого не принесла, зато помогла к полезным людям приблизиться. Одна беда, супруга бесплодной оказалась. Уж её и к столичным докторам возили, и за границу на воды отправляли, да только без толку. Осерчал Павел Фомич на жену и в доме, как в монастыре, запер. Сам же кралей обзавёлся.
— Здесь? В городе? — прищурился приятель.
— Нашёл подружку в Нижнем, — младший перешёл на таинственный шёпот. — Оперную певичку мадмуазель Зи-Зи. А дальше так повелось — законная жена одна-одинёшенька слёзы точит. Супруг же первую неделю в конторе деньги считает, вторую — на Нижегородской ярмарке с мадмуазелью шампанское пьёт. Жемчугами аманту одаривает и на паровом катере по реке катает.
— Надеюсь, не в объятиях Зи-Зи помер?
— Без конфуза обошлось. Зашёл Павел Фомич в табачную лавку сигару купить, там его и прихватило. Схватился за сердце, захрипел и вмиг богу душу отдал.
— Стало быть, вдова замужество в чёрном теле провела?
— Настрадалась. Певичка-полюбовница в золоте и шелках на сцене отплясывает, серебряными браслетами звенит, а благоверная в старом платье сама себе чулки штопает. Из украшений только колечко обручальное, да серёжки копеечные.
Голос рассказчика задрожал, в глазах блеснули слёзы.
— Прекращай, — рассмеялся приятель. — Хотя, клянусь, на подмостках равного тебе не сыскать.
— Так как поступим? — расцвёл от похвалы младший. — Наведаемся к вдовушке?
— Всенепременно.
***
Софья Викторовна, стоя перед календарём в кабинете супруга, размышляла, прилично ли будет позвать портних сегодня или всё же дождаться сороковин.
— Пока снимут мерки и сошьют платья, — решила она, — траур, глядишь, и закончится. А более, уж извини любимый муженёк, в обносках ходить не намерена.
И Софья Викторовна показала кукиш фотографическому портрету Павла Фомича, обрамлённому чёрными лентами.
— Для начала закажу что-нибудь строгое. Одно тёмно-зелёное, а второе цвета индиго.
Сев в кресло, закинула руки за голову.
— Слышала, — громко сказала она, — что есть дамские журналы, по которым можно платья из столичных магазинов выписать.
Кузен Александр, приехавший на днях из Твери, дабы «помочь в принятии наследства», оторвался от вороха бумаг, разложенных на столе.
— Извини? — непонимающе склонил голову. — Что выписать?
Не далее, как сегодня утром он обнаружил в кабинете покойного ларец с долговыми расписками, по которым выходило, что Павлу Фомичу был должен не только весь город, но и добрая часть уезда. По желанию, сидящая перед ним кузина могла мановением руки пустить по миру половину округи.
— Оторвись от своих бумажек, — Софья Викторовна состроила уморительно-строгую гримаску. — Правда, что я могу платья из Санкт-Петербурга почтой заказать?
— Не только платья, но и ботинки, шляпки, духи.
— Дух-и-и-и, — мечтательно простонала вдова.