Из Радова без любви

Дню рождения холодильника посвящается

Село, значит, наше — Радово,
Дворов, почитай, два ста.
Тому, кто его оглядывал,
Приятственны наши места.

Эту поэму он писал ещё не родившись, молча и про себя. Не родившись, как поэт с толпами экзальтированных поклонниц, оппонент фактурного Маяка, божья дудка в окружении царской семьи. Листопад впечатлений детской обделённости материнским теплом, дичь воспитания дядек, желание своего угла, которое никогда не сбудется, вечное карэ чужака провинциала в элитарном кругу столичных гениев. Всё это, как нетающий снег или наст, осевший внутри, царапал, корябал, приводил к словам, которых не ждали. Непроизвольное развенчание и ученическое следование идолу автора «Евгения Онегина» эхом звучит в сочетании «Анна Снегина». Это не случайность. Посыл шёл оттуда. И текст получился если не антагонистом, то и не последователем, точно.

Как будто розовые очки упали и разбились. Хотя, они и раньше не были розовыми. Пудра восторгов, осыпающая чувство, как французская знать парики, оказалась обычной пылью. Любовь в представлении Есенина в этой поэме не сакральное чувство, а плен памяти и физиология, не лишённая привлекательности, но уже не зовущая броситься с палубы. Это чувство, напоминающее болезнь, анамнез которой нельзя написать ни мёртвой латынью, ни живой кириллицей, убаюканной нервным флёром интимной лирики. 

Чтение в кругу профессионалов и братьев по артели, как в прорубь окунуло в состояние еще большего отчуждения. Во время декламации ни встречной волны, ни ауры волнующей просодики восприятия, какое-то неловкое смущение и барьер. В доме Герцена 14 марта 1925 года круг эмпатии слушателей поэта разомкнулся. Прохладная вежливость реакции и затянутые паузы после авторского чтения были если не приговором, то ледяным ветром с оттенками снобизма. Поэма писалась не как обычные вещи: в крайней степени погружения, то аврально, то перфекционистски, то заброшенная, то воскрешаемая. Автор оттачивал образы, синхронизировал экспрессию себя прошлого и уже состоявшегося, выглаживал стилистику, но тщетно. Неудачами были названы слабые невыписанные образы, бедность слога, размытость сюжета и неудача в подборе параллелей социального и личного плана через призму главного героя.

Война мне всю душу изъела.
За чей-то чужой интерес
Стрелял я в мне близкое тело
И грудью на брата лез.
Я понял, что я — игрушка

Появились первые красные флажки в охоте на волка. Один из анонимов в литературном журнале, под которым предполагалась рука В. Друзина, написал о поэме так:

«Когда-то кн. П. Вяземский сказал про одного плодовитого писателя: “Помилуйте, да разве он пишет. — Его слабит чернилами”. Пожалуй, симптомы этой болезни можно заметить и у Есенина. За последний год им написано несуразно много, и написанное большой ценностью не отличается.»
Вопреки привычному для того периода увлечению метафорами, автор отдавал предпочтение реализму, иногда грубоватому, даже вульгарному.

Но люди - все грешные души.
У многих глаза — что клыки.

На нашей быдластой сходке
Мы делу условили ширь.

 Я с радости чуть не помер,
 А брат мой в штаны намочил.
 Едри ж твою в бабушку плюнуть!
 Гляди, голубарь, веселей!
 Я первый сейчас же коммуну
 Устрою в своем селе.

Такая бытовая приземлённость отпугнула утончённых эстетов. Сильнее чужих бьют свои. Этот удар добавил автору новых проблем, уже и без этого с трудом связывающего себя прошлого и настоящего. 
Один из писателей-эмигрантов второй волны, Родион Берёзов, вспоминал позднее обстоятельства этого поэтического вечера. Семнадцатилетний начинающий поэт Джек Алтаузен так отозвался на поэму публично сразу после декламации:

«...новая поэма Есенина — шаг назад, что язык поэмы беден, рифмы не блестящи, идея не ясна. Все почувствовали неловкость. Есенин зарделся от возмущения.
— Меня бы удивило, если б все это было сказано знатоком русского языка или талантливым человеком. Но кто меня критикует? Молокосос Джек, не знающий русского языка, не обладающий хотя маленькой искоркой таланта!»

В кругу литературных археологов считается, что эта вещь в творчестве Есенина самая пушкинская. Снегина... Онегин... В текстах много перекличек. Начиная с названия, продолжая мотивом дороги и человека-странника в нём. Знаменитый образ татьянинской няни в поэме наследует фигура мельника, становясь сюжетообразующим принципом и даже чем-то по характеру напоминая образ няни.
В остальном Есенин как будто отрывал от себя те первоначальные привязанности и отражения, которые напоминали прообразы. В одном из первых черновиков поэт несмело вывел название «Анна Онегина». Но характер бойца поэтической фронды, понимание, что на санях чужого успеха кататься не комильфо,

Есенин правит заголовок и постепенно ищет свой путь в постижении этой поэтической темы. Второй черновой вариант названия «Радовцы. Повесть». И только потом окончательный. Автор самокритичен и требователен к себе, но и самолюбив. Выбирая между самодостаточностью и признанием, он предпочитал оставаться собой, даже в ущерб успеху и принятию в кругу художников слова. На улицах каменной столицы, в угаре кабака, под листопадами берёз он искал себя, как будто ему обязательно было нужно выкрасить память в слова с экслибрисом бунтарской харизмы. 

Если проследить отношение двух авторов к литературе и обычным человеческим ценностям, то автор «Онегина» скорее стремился к трагическому сочетанию устроенной личной жизни при сопутствующем творческом признании. У Есенина поэзия была на недосягаемой высоте и редко смешивалась с личными интересами семейного плана, какими бы важными они не казались. На весах выбора этот ментальный практицизм почти всегда приводил к одиночеству, неустроенности, но в лоне поэзии, а не семейного счастья. Этот приоритет слова над бытом был поводом для многочисленных романов и новых отношений, в которых поэт искал оттенки чувств, как художник, разводящий акварель в палитре.

 

Снежный холод реализма

Поэма, названная женским именем, написана от лица лирического героя, чем-то напоминающего самого автора. Такие параллели проявляются в портретной и речевой характеристиках, в принадлежности героя к миру литературы, в общем имени. Образ героини сложен из нескольких прототипов, среди которых, литературоведы отчетливо выделяют три женских истории. Они оставили в жизни поэта разные оттенки глубоких переживаний. Ведущей нотой всех связей были любовь или влюбленность. По ремаркам, которыми лирический герой перемежает свое путешествие на малую родину, становится понятно, что эти строки написаны человеком, уставшим от сложных рефлексий, вызванных обостренным чувством восприятия времени социальных перемен, перемежаемом болезненными романами.

Первое упоминание юношеского увлечения женщиной, описанное начальной главой, тут же остужается обычным порывом, связанным более с проблемой одиночества, чем с желанием глубоких отношений. Автор пишет, вспомнив о первой любви, что неплохо бы завести роман с красивой солдаткой. Такой отрезвляющий переход от возвышенной поэтики к чувственным желаниям свидетельствует об отсутствии романтических тенденций в изображении переживаний и следовании принципам реализма при создании характеров.

Тема физической любви появляется в произведении на фоне переосмысления событий, связанных с получением свобод от революции. Мотив неуспокоенности и стихийности характера русского мужика автором будет подчеркнут в небольшом эпизоде. Итожа суть харизмы выпущенного на волю духа свободного крестьянина, поэт указывает, что среди его внутренних ценностей значение имеют лишь те, которые помогают скрасить жизнь. Метафорически приниженно тема любви отражается в постоянной озабоченности тремя вещами: «катьками» денег, выпивкой и «штукой, катающейся между ног».

Уровень физиологии не раз проявится в описании тем, связанных с героиней. В этих эпизодах нет привычных метафор и других приукрашивающих художественных тропов. Описание чаще всего имеет уровень объективизации, напоминающий документальную хронику событий. 

Мой мельник с ума, знать, спятил.
Поехал,
Кого-то привез...
Я видел лишь белое платье
Да чей-то привздернутый нос.

Эта глубина реализма иногда оттеняется значимыми деталями, которые характеризуют не столько красоту чувства, сколько его болезненность. Так, после первой встречи с Анной автор употребляет в качестве характеристики ощущения или чувства слово «наплыв» как синонима любви. Сама лексема говорит о том, что поэт смотрит в прошлое без сантиментов, а с какой-то внутренней усталостью и тревогой.

Я слушал ее и невольно
Оглядывал стройный лик.
Хотелось сказать:
«Довольно!
Найдемте другой язык!»

...
Луна хохотала, как клоун.
И в сердце хоть прежнего нет,
По-странному был я полон
Наплывом шестнадцати лет.

Весь романтический лексикон в диалогах отношений будет принадлежать словам, исходящим от главной героини. Это будут устные высказывания, реплики в беседах, строки писем. Какая-то внутренняя апатия к чувству любви и всему, что с ней связано, сквозит не только на уровне речевых маркеров, но и выше, в самом сюжете. Так лирический герой приезжает в дом своей юношеской любви с крестьянами, чтобы объявить о том, что революция уравняла бар и господ, и дом будет отобран у хозяйки силой. В момент приезда оказывается, что она переживает печальное известие о смерти мужа, бывшего военного.

В порыве отчаяния героиня называет поэта трусом, который остался живым, будучи дезертиром. Так происходит разлад. Еще одним символом, указывающим на болезненность ситуации можно считать четырехдневную лихорадку героя, которой он заболевает. В последние часы недуга он сквозь пелену бреда видит образ той, которую когда-то любил. В аллегоричности этого эпизода автор изобразил чувство, как одну из зависимостей и слабостей простого человека, напоминающую болезнь.

После того, как крестьяне выгнали из дома с мезонином господ, барышня с матерью оказываются в доме мельника, у которого живет герой. В этой встрече самыми теплыми являются фрагментарные детали, короткие секунды неосознанных реакций.

Все, что поддается аналитике рационального восприятия, выглядит обыденно и даже порой грубовато. Так, описывая состояние и внешний вид Анны, лирический герой пишет, как смотрел всю ночь на ее «скривленный и чувственный рот». В описании эпитеты появляются редко, только для обозначения природных явлений и некоторых оттенков переживаний. Остальное отражение образов идет в ключе, максимально приближенном к канонам бытовой и разговорной речи. Такое правдоподобие наполняет сюжет неподдельной искренностью. Автор не стремится идеализировать своих героев, предпочитая украшениям тропов емкие и значимые детали. Они появляются в состоянии, близком к трансу, когда герой не осознает ни своих слов, ни движений. Таким удачным приемом можно назвать одну из самых запоминающихся строк: «Не знаю, зачем я трогал, перчатки ее и шаль».

 

О чувствах, как о мёртвых - только правду

Несколько раз в поэме появляется повторяющаяся ситуация, отражающая манеру общения персонажей. Когда со свойственной женскому характеру эмоциональностью героиня начинает вспоминать о прошлом и несбывшемся, герой почти всегда молчит или просит перевести разговор в другую область, далекую от чувств и переживаний. Первый раз такой эпизод описан в главе, где бывшие влюбленные встречаются уже состоявшимися взрослыми людьми: она — замужней дамой, владелицей поместья, он — известным литератором из столицы. Лирический герой на тему воспоминаний ставит табу, словно опасается, что красками сегодняшнего дня можно из памяти изъять последние светлые островки впечатлений. Второй раз этот сюжет повторится в финале поэмы, когда поэт будет читать письмо Снегиной из далекой Англии, заметив, что он бы такие письма писать не стал.

Начало поэмы и финал пересекаются в одной и той же строфе, поменявшей значение на противоположное. Если в первой главе звучит почти упрек в том, что «мало любили нас», то в конце, после чтения письма, она звучит иначе «значит любили и нас». Эмоциональная окраска болезненности и усталости от всего, что связано с первым чувством, у автора выстроились в подсознательную концепцию, которая свидетельствует не о созидательной роли чувства, а о его разрушительной силе, делающей человека зависимым. Часто и обостренно это явление прослеживается в судьбе творческих личностей.

Впечатление, которое остается после финальных строк, напоминает о состоянии изможденности и какой-то внутренней пустоты. Так врач устает от пациентов, а корректор от текстов. Считая поэзию не столько работой, сколько смыслом жизни, Есенин интуитивно понимал, что искусство и любовь — вещи взаимосвязанные и иногда даже взаимозаменяемые. Они, как сиамские близнецы, питают один другого, а в рассеченном состоянии способны на неполноценное существование. Зная, что источником вдохновения является сильное, чаще всего беспокойное и неудовлетворенное чувство, автор проживал свою жизнь в путешествиях по романам. Он тяготел к такому их развитию, которое удаляло бы его от размеренности тихой и спокойной жизни. Он искал надрыва и напряжения, скандалов и противоречий, где жизнь бурлит остротой переживаний, чаще всего негативных. Амплитуда падений из святых в изгои была для него самой приемлемой парадигмой существования. Чтобы выдержать такой накал длительное время, необходимо обладать точками перезагрузки отношений и восприятий.

За недолгий промежуток от с 1917 по 1925 год в жизни поэта было около восьми серьезных историй, связанных с глубокими зависимыми личными переживаниями. Не все из них вписываются в обычную схему. Некоторые романы поэта были кратковременными из-за нежелания партнерш связывать свою судьбу с человеком, открыто поставившим жизнь на единственную карту — поэзию.

Особый принцип создания образа главной героини

Есенин, вспоминая о своей поэме, которую считал главной творческой удачей, не понимал, почему она была встречена литераторами и критиками прохладно. В одном из объяснений он писал, что образ главной героини собран им по принципу техники иконописи — трёхрядицы.

Лирическую героиню нельзя считать образом собирательным, он создан особенным методом. В нем не просто собраны, а сочетаются, и в зависимости от ситуации, проявляются совершенно различные черты. В один момент времени взгляду представлялся только один образ.

По такому принципу автор создавал свою Анну Снегину. В особенностях подачи персонажа проявлялись не личные качества бывших привязанностей, а своеобразие их восприятия и инициации в проекции самого автора. Это позволило ему создать героиню приемами необычной художественной концепции. Чтобы воспринимать ее так, как видит автор, нужно тонко понимать поэзию и характер Есенина, проникнуться настроениями его жизненных романов. Так получилось, что поэма стала похожей на айсберг. Верхняя часть его не позволила оценить всю глубину работы. Невидимая глыба произведения осталась доступной лишь тем, кто любил поэта, принимая все его противоречия.

Далекие милые были!..
Тот образ во мне не угас.

Мы все в эти годы любили,
Но, значит,
Любили и нас.