Мальвина

Лицо ее сбивало с толку. Много месяцев я смотрела на нее и никак не могла решить для себя: сколько лет? Сколько лет этим голубым глазам, этим детским губам? Брылам этим обвисшим — сколько?

Нет, я знала, конечно, ее паспортный возраст. И место прописки, если на то пошло. Мальвина о себе могла много рассказывать.

Зато могла промолчать, что тебе на завтра назначили важную встречу, а потом долго упрекать за неявку или опоздание к клиенту. Могла утаить размеры премий — запросто. Или перекроить втихомолку рабочие встречи так, чтобы все свалить все самые сложные задачи ровно на ту пятницу и заодно субботу, когда твоя лучшая подружка выходит замуж, а ты под это дело заранее просила выходные — ну, чтобы безболезненно погулять на свадьбе. Да ладно подружка с ее свадьбой. Ты могла попросить время, чтобы отвезти ребенка в больницу и услышать: «Некому работать, работаешь одна до закрытия, потом сдашь офис под охрану». И пока ты пыталась сказать что-то в духе: «Но как же?..» — Мальвина успевала свалить за пределы досягаемости и потом еще и трубку не брать. Чужие дети ее не волновали, но это не потому, что у Мальвины не было своих (хотя не было). Ее вообще не волновали чужие дела. Она Светку однажды с работы не отпустила, когда та собралась к нотариусу, чтобы оформить покупку квартиры.

Да, кстати, Мальвиной ее прозвала я. Ее однажды плохо покрасили в парикмахерской. Вообще-то, ее всегда ужасно стригли и красили так же плохо. Мальвина была жадная, и когда вставал вопрос о том, чтобы кому-то заплатить, искала работников подешевле. Может, в этом дело. А может, ее лицо сбивало с толку парикмахеров так же, как меня, и они в озадаченности стригли ее как попало и красили чем придется. Ну как в тот раз, когда она хотела получить пепельно-сказочный оттенок, а получила грязный фиолетовый колер на всю голову.

Прозвище прилипло как никакое другое. Оно заключало в себе отталкивающее противоречие в ее внешности. Кожа у нее была белая, гладкая, ровная. Как у младенца. Ни прыщика, ни родинки, ни веснушки. Ни папиллом, ни пигментных пятен, аж противно! И все же это было старушечье лицо. Это было лицо пупса, знаете, иногда бывают в продаже такие пупсы: у них милые носики, милые губки, огромные глаза и дикое выражение на старческом пластмассовом лице. Если б в детстве мне дали такого пупса, я б страдала энурезом. Я и так ребенком верила, что ночами куклы оживают, а от такого точно ждала бы, что он придет ночью меня душить.

В общем, у нее было такое лицо. Очень чистое и очень неприятное. Без морщин. Иногда видно было, что опухли веки, или отекла шея, или брылы эти вдруг свисали как у мопса. Но морщин не было, это сбивало с толку.

И волосы у нее не выпадали. У всех у нас, скажу честно, волосы были не ахти. Да что там, у Светки вообще была залысина. Да и у Маринки тощие косички висели как попало. Зуля тайком снимала с себя то и дело длинный волос. Даже у Оксаны из ее пышно взбитой прически валились на пол химические кудряхи. У Мальвины — никогда. Все волосы сидели как приклеенные. Плохо крашенные, но крепкие как самогон.

Лет ей было больше, чем всем нам, а вес был бараний. Небольшой вес. Но даже с неприличным весом в сорок семь кило она выглядела как пупс. У нее был животик. Складки с боков. Складки у колен. Думаю, в детстве она была прехорошенькая, может, и в школе была красивая как куколка. А потом старела, старела... но никак не могла выйти из состояния куклы в магазине. Такой она нам и досталась.

***

Вообще-то, никто не любил с ней работать. Когда открывали отдел продаж, собирали коллектив под другого руководителя. А явилась Мальвина. Ходили слухи, что с прежнего места ее поперли чуть не с волчьим билетом, настолько устали от нее. Поговаривали, что бывшие сотрудники собрали на нее компромат, которого хватило бы на дело о мошенничестве. Так или нет, но явилась она к нам вся на нервах. Рыдала над судьбой у себя в кабинете и презирала все вокруг.

— И что мы будем делать? — спрашивала она.

Не кричала, не требовала, просто спрашивала плачущим голосом, махала рукой и пророчила, что точка провалится, дело прогорит, шансов никаких, продаж не будет, район неподходящий, конкуренция слишком сильна, в руководстве компании ничего не понимают. Она страдала совершенно искренне. Вот в чем ее нельзя было упрекнуть, так это в недостатке искренности. Все ее заявления о скором провале были выстраданы по-настоящему.

Мы начали работать. Мальвина смотрела на это с горькой тоской и даже не думала включаться в процесс. Она переживала стресс от потери прежней работы и жаловалась на нынешнего мужа и нынешнее начальство.

Мы работали, это мы умели и без нее. Продажи шли. Продажи шли так хорошо, что это даже изумляло. Мы перевыполнили план в первый квартал на сто процентов. Генеральный директор был счастлив и прислал в отдел бутылку вина.

Мальвина поджала губки и сказала:

— Ну, рука у меня денежная. Чему удивляться.

Никто ей не ответил. Все были заняты.

Мы провели несколько жутко выгодных для компании сделок и были в целом довольны собой и зарплатой. Мальвина, по-прежнему мрачная, устроила себе отпуск, чтобы развеяться. И когда она улетела отдыхать, Оксана вдруг заявила, что слишком много работала на своем месте и больше не хочет. В общем, Оксану мы потеряли. Она уволилась в те дни, когда Мальвина гуляла по улочкам Гаваны.

— Эти кубинцы совершенно не хотят работать, — поделилась впечатлениями Мальвина, когда вернулась.

Но нам было плевать. Нам предстояло продать такое количество белорусской косметики, что некогда было отвлекаться на счастливых кубинцев. И вообще, у нас были истории интереснее. Мы знали, что Оксана уволилась не потому, что ей надоело смотреть, как Мальвина таскает ее кофе, и не от того, что ей подфартило найти местечко потеплее.

У Оксаны был муж. Скромный чиновник с зарплатой в тридцать тысяч. Оксана была то ли наглая, то ли глупая, то ли упертая, но она вечно говорила, что это слишком маленькие деньги, настолько маленькие, что человек с подобной зарплатой просто обязан красть. И в один чудесный весенний день ее муж-чиновник собрал все хранившиеся в доме средства, скопленные за годы усердной службы, и в компании знакомого таможенника полетел за границу в поисках отличного коммерческого предложения. Оксану потряхивало от переживаний.

— Он везет три миллиона, — сказала она.

— Подумаешь, — сказали мы. — Это, конечно, деньги, но зачем трястись?

— Долларов, — сказала Оксана. — Наличными.

Муж улетел и не вернулся. С ним и знакомым таможенником вместе улетели три миллиона. Оксана уволилась и больше мы не узнали ничего. Любопытство терзало нас неделю или даже две. Потом мы поделили между собой объем работы, оставшийся от Оксаны, и забыли о ней. Нам не нравилась Оксана.

Что же касается Мальвины, она с видом крайнего неодобрения заперлась в своем кабинете с очередной поллитровой порцией кофе. Впрочем, может, она и высказалась как-то, что кругом воры, пора сажать и расстреливать, но это уже никого не интересовало.

А потом Мальвина заявила, что ей надо уехать по делам в ближайший город, где у нее жила двоюродная тетя. Тетя умерла и оставила ей в наследство квартиру.

— Одна морока с этой недвижимостью, — сказала недовольная Мальвина. — Квартиру быстро не продашь, город маленький, промышленность мертвая, покупателей нет. Еще и долги по коммуналке платить, эти коммунальщики совсем уже с ума сошли. Где я деньги возьму! Уже нельзя в отпуск съездить, приходится потом голодать по полгода. Государству до нас совершенно дела нет.

Мне показалось занятным, что на Мальвину свалилось наследство в то время, как Оксана осталась в полном разорении. Но тогда я не обратила внимания на это совпадение.

***

Чего мы только не продавали! Вспомнить страшно. Главный офис заваливал нас планами реализации всякого барахла — то китайского, то турецкого производства. Одних индийских капсул для похудения было продано столько, что весь микрорайон их пил, не иначе. Иногда в кошмарах мне снились марширующие ящики пилюль, но зарплата по итогам каждого месяца утешала.

На место Оксаны пришла Светка. Светка была хороша. У нее было все: маникюр, интимная прическа, мертвая совесть и новенький муж с бицепсами. С ней продажи поднялись в полтора раза. Особенно быстро расходилась пыль индийских дорог. Недостаток у Светки был только один: очень много говорила. Но болтовня помогала ей делать план, приходилось терпеть.

Примерно в эти дни я и выяснила, что читать почту Мальвины — крайне полезное занятие. Из почты я узнала, что ей, как успешному руководителю, добавили зарплату на треть, увеличили отпуск на три календарных дня и вообще поставили молодежи в пример. Мальвина была так довольна, что несколько дней не жаловалась на плохие показатели, ужасные цены, ленивых сотрудников и своего мужа, который не в состоянии зарабатывать нормальные деньги.

Жаловалась она трогательно, кстати. Улыбалась при этом детской улыбкой. Поджимала губки, чтоб они порозовели и приняли форму сердечка. А из глубины синих глаз смотрела глубокая старуха. Это было неприятно. Возразить ей никто не мог: она ведь жаловалась как будто не всерьез, можно сказать, легко нас журила за недостаточно усердную работу. Она ждала сочувствия. Мы давно махнули рукой: ей хоть кольцо всевластья принеси — она все равно будет мучиться и плакать, что колечко не такое, надпись неправильная, и где вообще камушек, футляр, ценник и заверение центра экспертизы, что золото настоящее.

Светка — обладательница уверенного голоса, колец с жемчугом и карты постоянного клиента в модный фитнес-зал — была образцовая успешная женщина с обложки. Светка пахала за двоих, Мальвина ругалась с мужем, обороты росли, мы задерживались на работе все дольше, были недели, когда мы работали часов шестьдесят, а то и больше. Все шло как надо. Даже не сразу заметили, что Светка на работу однажды вдруг явилась без косметики и ходила так неделю или две. Еще и с неприбранными волосами. Потом неладное невозможно стало игнорировать: она перестала болтать с клиентами и начала с ними скандалить. В конце концов я заметила синяк на скуле.

Потом второй синяк появился у глаза. Пришлось прислушаться к ее болтовне и узнать, что муж нашел другую. Ушел из дома. Вернулся. Снова ушел.

Развод длился долго. Счастливый брак держался четыре месяца, а развод тянулся почти год. Супруги судились. Делили квартиру, мебель и свадебные ложки. Муж разбил машину. Бросил одну любовницу, нашел другую. Целыми днями Светка разговаривала с телефоном. На проводе висели то неверный муж, то истеричная мама, то суровый папа, то бабушка мужа, которая не определилась со своей позицией. Детей у них не было.

Самое странное, что работала Светка при этом все больше и больше — она же была образцовая успешная женщина, в конце концов. Результаты ее вызывали зависть. Мальвину хвалили за светкину работу. А в день, когда эти двое развелись, какой-то знакомый оставил Мальвине квартиру.

Какой-то неизвестный нам мужик получил работу в Штатах и предложил Мальвине свою жилплощадь. Безвозмездно. Лишь просил платить коммуналку. Мальвина бросила своего мужа вместе с его долгами и неумением зарабатывать и переселилась в оставленную квартиру.

Район был ужасный, дом — грязный, сказала она. С торца работал винный магазин, во дворе не было ограждения, она сама видела, как кто-то на детской площадке прятал закладки. Горячая вода шла плохо, асфальт был перекопан из-за ремонта в соседней школе.

И где-то между рассказом про закладки у скамьи и консьержку в подъезде Мальвина сказала то, что мне уже не удалось забыть.

— Я всю жизнь одна, — сказала она. У нее было мирное настроение и желание откровенничать. — Я к гадалке ходила. Хотела устроить личную жизнь, когда связывалась... с этим. Порядочным, который заработать не в состоянии. Ушла от бандита, который меня по всему миру возил. На порядочного надеялась, только зря. И вот гадалка сказала: жить я буду долго, и все меня оставят, придется со всем наследством доживать.

Не знаю, почему меня зацепило это «наследство доживать».

Но я начала присматриваться к тому, что происходит. И решила, что между нашими трудностями и тем, как Мальвину балует судьба, непременно есть связь. Мне стало казаться, что она каким-то образом отбирает у нас пространство. Как будто в ее присутствии в душе отщепляются здоровые куски, отмирают и по какому-то неизвестному принципу переходят из духовной плоскости в предметную, перерабатываются в безрадостную материю, сопряженную с коммунальными платежами, похоронами далеких тетушек и скукой международных аэропортов.

И словно для того, чтоб подтвердить мои ужасные подозрения, у нас случилась Зуля.

***

Зуля была молчаливой. Нас это устраивало. Нам хватало Светки, громкоголосой как базарная баба. А Зуля вела бухгалтерию и помалкивала. Я думаю, нет ничего хуже болтливого бухгалтера, так что с Зулей нам повезло.

У Зули были многочисленные родственники, которых следовало уважать, деловой муж и трое девчонок школьного возраста. Девчонки были красавицы, умницы, любили математику и балет. До счастья оставалось всего ничего, но Зуля любила другого мужчину. Не мужа. О чем, разумеется, никому не говорила. Черт его знает, почему такие вещи всегда становятся известны, хотя о них все молчат.

Однажды днем Зуле стало плохо. Скорая увезла ее в больницу, где она разродилась мертвым ребенком. Зуля ни слова не сказала нам о том, что думала или чувствовала. Было ли ей больно, страшно, или смерть младенца оказалась облегчением — этого мы не узнали, так же как никогда не увидели мужчину, которого она любила и который не был ей мужем. Мы не проявляли интерес. Уж если она беременность ухитрилась скрыть от всех, спрашивать о чувствах и вовсе не стоило.

Через неделю после того, как Зуля вернулась к работе, потемневшая и похудевшая, компания-партнер, производитель средств по уходу за кожей, подарила Мальвине путевку на Кипр. Мы продали столько масел, кремов от загара и туалетной воды, что обеспечили начальницу подарками от фирмы-поставщика. Мальвина улетела в воскресенье, не сказав никому о Кипре, и только в понедельник днем позвонила мне, чтобы утомленно сообщить, какую работу следует выполнить в ее отсутствие.

Меня это даже не изумило. Люди рядом со мной жили в параллельных вселенных. В одной вселенной находились курортные города, в другой умирали дети. Это были настолько разные миры, что они никак не могли пересечься: у Мальвины никогда не родились бы умные дочки, а Зуле не суждено было ходить в одиночестве по морскому берегу.

Однако то, что было очевидным для меня, Зуле казалось непостижимым. Она глубоко оскорбилась. Без всякой логики, без малейшего повода она вдруг рассердилась на Мальвину. Странно, они ведь не могли поменяться местами. Мальвине и в голову бы не пришло отправить отдыхать кого-то из сотрудников. С чего бы?

— О нас бы подумала! — ругалась Зуля. Был одиннадцатый час вечера, мы пытались закончить большой объем работы и сильно задержались. Зуля потеряла счет-фактуру и ползала под столами в надежде, что бумага затерялась где-нибудь между стеной и системным блоком. — О детях бы подумала! Потом бы разъезжала!

Зулю было немного жаль, но претензии ее были беспочвенными. Она нашла счет-фактуру, и мы вышли на улицу. Стояла темень. Я всматривалась в темень, пытаясь найти точную границу между землей и небом. Нашла точку головокружения.

Мальвина вернулась через десять дней.

— Эти греки совершенно не хотят работать, — сказала она. — И вообще вся Европа никуда не торопится. Погода была отвратительная, русские постоянно пили коктейли и предлагали мне. Я говорила, чтобы отстали от меня со своим пойлом, если их больше ничего не интересует.

В этот момент я заподозрила, что Мальвина втихую пьет. В одиночестве, когда никто не видит. Но это смелое подозрение не могло меня даже позабавить. До конца недели надо было реализовать несколько десятков приборов для сушки обуви, а у меня ломило затылок.

Продолжение будет