Херр Асмент

Максим Цветков не был половым гигантом. Да и вообще, гигантом он не был.

Как раньше говорили, — полтора метра с кепкой. Нет, ну самом-то деле он был повыше, конечно.

Но не намного.

В связи с этим в общении с противоположным полом у молодого начальника отдела престижного НИИ физики высоких температур имелись некоторые проблемы.

Обусловленные то ли комплексом маленького пёсика, который, как известно, всю жизнь — щенок, то ли обидной, унижающей и оскорбляющей его эго прямой пропорциональностью главных частей тела его росту, то ли удручающим несоответствием реалий обыденной жизни мечтам, сбыча которых почему-то всё время откладывалась.

Сегодня утром, придя на работу, и вспомнив вчерашний постыдный эпизод, Максим почувствовал, что его комплекс вырос еще больше и стал похож на раздувшийся зоб у африканской лягушки в брачный период.

Вчера, как обычно раз в месяц, после обеда к Цветкову зашла Алина Костромина из их областного филиала. Согласовать заявку на дополнительное оборудование и материалы для филиала.

Максим загодя основательно подготовился: бутылка коньяка, конфеты, фрукты. Даже, как вишенка на торте, была настоящая, похожая на дирижабль продолговатая узбекская дыня, которую ему привёз из командировки в качестве презента начальник соседнего отдела Дымов.

Казалось бы, что еще нужно сексапильной незамужней тридцатилетней блондинке, чтобы рутинное согласование перечня такого необходимого филиалу оборудования оставило приятные и незабываемые, как надеялся Максим, воспоминания?

А вот хер там!

Несмотря на низко и так соблазнительно расстёгнутую пуговицу блузки, высоченный разрез юбки, открывающий заманчивые глубины, лукавый, чтобы не сказать — многообещающий блядский взгляд, дальше поцелуев, несмелых тактильных прикосновений и робкой попытки петтинга дело дальше не пошло.

Хотя целую бутылку коньяка Максим выпил почти в одиночку, — Алина смеясь, только пригубливала.

Подытоживая, и не растекаясь мыслью по древу, следовало констатировать в сухом остатке грустное сермяжное, — не дала!

Концовку вечера Максим вообще помнил смутно.

...Войдя в свой кабинет, Максим неприязненно посмотрел на так и нетронутую огромную дыню.

Вспомнив одного из героев Уэлша, грустно подумал, — Остаётся только вырезать в дыне дырку и начать её ебать!

В тему в голове всплыло то ли из сказки, то ли из песни, — Что, сокол, невесел, голову повесил?

Прервав невесёлые думы, на столе зазвонил телефон. Знакомый женский голос объявил, — Цветков, зайдите к Софье Модестовне!

Уже по язвительной интонации секретарши Морозовой Цветков догадался, что его ожидает что-то неприятное.

Софью Модестовну Морозову, — замдиректора по административным вопросам и кадрам боялся весь институт. Из-за сходства характера с известным персонажем картины Сурикова её в институте так и называли, — Боярыня Морозова, или, сокращённо, — Боярыня.

Строгая, грубая, жёсткая, нетерпимая к чужому мнению, она держала коллектив в ежовых рукавицах неизвестно уже сколько десятилетий. Как говорится — люди столько не живут.

Войдя в кабинет замдиректора, Максим было скромно остановился у двери, но тут же, повинуясь повелительному жесту, сел ближе, — за приставной столик возле огромного, сталинских времён, стола Боярыни.

— Вы что это, Цветков, себе позволяете? — противным скрипучим голосом сразу взяла быка за рога Боярыня.

— Вот, полюбуйтесь, коллеги из соседнего отдела докладную на вас написали. Мол, вчера вечером с вашей стороны имели место, уж извините за неприличное слово, — прозвучало с издёвкой, — сексуальные домогательства. Как это по-нынешнему — харассмент?

Для Боярыни слово, видно, было внове, и она его произнесла на немецкий манер, — Херр Асмент.

Будто имя какого-то почтенного бюргера.

— Что я могу сказать? Обвинение серьёзное. И на беду, как модно сейчас выражаться, — в тренде. Вон — Голливуд как возбудился.

Вызвала я этих красавиц к себе.

Говорю, — А ну-ка, девчата, расскажите мне в деталях, — как было дело?

Отвечают, — после шести уже ввалился, мол, пьяный Цветков и с порога заявил, — Девчонки, а давайте я вас трахну!

Мила, — та, что высокая, еще попробовала уточнить, — А кого именно? А ты, милдруг, дескать и ответил, — Обоих! Потом, правда, поправился, — Обеих!

Еле тебя спровадили.

Максим сидел перед Боярыней, вжавшись в стул, скукожившись и больше всего на свете желая куда-то исчезнуть, провалиться.

Аннигилировать.

К чертям собачьим.

Да, аннигилировать — хорошее, правильное, верное слово.

Отражающее.

И отображающее.

Стыд, позор и что-то еще такое обидное, чему и названия-то нет.

Будто тебя голым в витрине выставили.

А все подходят, смотрят, и отходят с уничижительными усмешками, — А смотреть-то не на что...

— Так что будем делать, Цветков? — строго спросила Боярыня.

И добавила, — Позорный, где-то даже вопиющий случай!

Со странной интонацией, — то ли с осуждением, то ли с восхищением.

И неожиданно продолжила, — А с виду не скажешь! Да, мал золотник... но, выходит, ты в корень пошёл?

И одобрительно, по-матерински взглянув на Цветкова, вдруг подобревшим голосом сказала, — Да не переживай ты так! Не дадим тебя в обиду. Я, когда только этих девок увидала, сразу почему-то вспомнила золотую фразу, — Кому и кобыла невеста!

Высокая, Мила которая, — жердь худосочная, кожа да кости, на сиськах второй размер болтается. Та, что пониже, — колобок, из тех, у кого спрашивают, — талию где делать будем? Да еще и ноги кривые.

И говорю я им, — А послушайте, девчата, анекдот. Который в моей молодости хаживал: Заходит женщина в троллейбус. А там, еле держась за поручень, стоит пьяный. И икает. Женщина ему и говорит, — Мужчина, вы пьяны! Затем, — Вы очень пьяны! И, наконец, — Вы ужасно пьяны! Мужик поднимает голову, смотрит долго на женщину, и отвечает, — А у тебя кривые ноги! Через паузу, — У тебя очень кривые ноги! И, наконец, — У тебя ужасно кривые ноги! Выходит на остановке и бросает через плечо, — Между прочим, завтра я буду трезвый!

Так вот, — вы на себя в зеркало давно смотрели? Это был ваш шанс!

А вы — как дуры!

Я понятно объясняю?

Поопускали носы, захлюпали.

Потом говорят, будто извиняются, — Ну, мы тогда пойдём?

Я говорю, — Идите! И не просто идите, а..., — смягчила, — идите работайте!

Так что хер им, а не Херр Асмент!

Иди и ты, Цветков! Работай!

Вдогонку Боярыня ухмыльнулась, — Над собой...

 

Странная вещь.

То ли девки сами растрепали, то ли секретарша Боярыни, то ли...

Неожиданно вырос Цветков.

Нет, не физически. А в глазах коллег. Особенно женской части коллектива.

Будто разглядели в нём нечто, чего раньше вовсе не замечали.

То ли хер, то ли нордическое готическое Херр, — кто знает?