Marco preto. Глава 3 (3)

Итак, на моей делянке опять вырос стишок. Когда-то я писал их запоем, потом бросил в виду отсутствия перспектив и таланта. То есть, канешна, они были гениальными, но чеканить из них монету было пустой затеей. И все же они иногда самовольно вползали в разум, возбуждая тщеславие и наполняя душу ложной уверенностью.

Вот и сейчас. Я сидел, и смотрел на сложившиеся строки, словно радостный баран, обожравшийся на лугу дурмана. Смотрел минут двадцать, вставал со стульчика, слонялся по узкой стоянке между машин к бытовке и обратно, пиная гальку, подбирая ее и закидывая через трехметровую силикатную кладку на заводскую территорию, в надежде попасть в какую-нибудь гавкающую тварь, не дающую покоя мыслям — слава богу, Степаныча в бытовке сегодня не было. Там не отлипал от газеты другой старик. Он был в очках и пятнистой куртке и не обращал на меня никакого внимания. Я подошел к воротине — секции забора, что нужно оттащить на 90 градусов, снаружи и ворот-то не видно. Перешел белую бетонку, бегущую по краю оврага, углубился в рощу. Вскоре сел на свое заветное поваленное дерево. И сидел, убаюкиваясь мягким шумом листвы в зеленых кронах, видом бурьяна в человеческий рост, окурков и бутылок вдоль желтого ствола — почему-то они сейчас даже не раздражали. Я успокаивался аурой подручного леса, за которым в нескольких шагах — дом, а с другой стороны — стоянка с машиной. Заведут так вслепую, развяжут повязку — не поверишь, что в городе. Даже белки пробегают, что говорить про птиц. Так я сидел и успокаивался. А главное, пережидал. Вообще, прежде стихи становились дерьмом где-то через сутки после написания. Но я довел норму до часа. Главное было куда-то убежать с места написания. Притом, резко. Потому что сейчас времени не было — я это чувствовал. И еще ощущал — стих, он здесь, а там — на стоянке, возле машины, сидит что-то еще! И стих в своей «тщеславности» вот это вот «меня ждущее» — растворяет и убивает!

Минут через дцать опять посмотрел на свой вирш. Сразу бросилась в глаза его нелепость.

Да, оторвавшись от места появления, они сразу приобретают более реальный вид. Взгляд становится что ли, более критическим. А тут и критиковать не надо. Что стиль — тритатушки, три-тата, что смысл — вопли о своей неустроенности. Веретено он крутит, нить прядет. П-П! Ишь, Костя Кинчев!

Да, стих больше не беспокоил. А чувство, что он лишь первое звено — не ушло. Что-то там было еще.

-И что?! — заорал я на свой сказочный лес, — и что теперь?! Как мне узнать, что делать дальше?

Лес молчал.

***

Через двадцать минут кроме бумажки со столбцом раздражающей рифмовки в моих руках была толстая общая тетрадь на скобах, салатового цвета на 46 листов. Я сбегал за ней домой. Корешок ее я дополнительно проклеил скотчем — о, как мы жили без скотча в прежние проклятые времена? И эта проклейка был смелый и решительный жест моего вмешательства в эту тетрадку. И еще второй был жест: ниже надписи ОБЩАЯ ТЕТРАДЬ, но в ее ширину, ровными буквами, но только очень тонко, минимальным нажатием грифеля было начертано одно слово

СИ С ТЕ М А

Единственное, что было от меня на зеленой бумаге. Да и оно еле читалось. Других жестов я себе не позволил. Потому что тетрадь была... хм... священным предметом. В свое время она перевернула меня. Я мало что в ней понял, когда получил ее от профессора с черной бородой и курчавой шапкой волос. Но кое-что понял. И это «что-то» стало опорой в болоте действительности. Твердой кочкой, куда я вылезал, если начинало засасывать. Но смотрел я В нее крайне редко. Я привык все упрощать, а там было сложно. И еще она была очень хорошо завалена, лежала в нижнем ящике стола, под папками старых стихов и прочего барахла. Прижата, спеленута, словно диверсант пограничниками, и положена в отдельный темно-зеленый файл как в автозак, откуда диверсант никак не может докричится о своей невиновности и какой же он идиот.

С любого открытия или чтения она начинала мне об этом рассказывать. Как и сейчас.

«Сартр писал о существовании лишь двух типов сознания — мистического и рационального. Есть научное знание и магическое, интегральное производное от суммы суеверий... Его можно наблюдать в обрядовой культуре» — читал я, и бездна разверзалась под ногами. Записи в тетради излагались цивильно, обтекаемо, без обращений ко мне. Однако, сделаны они были после наших бесед, и потому, если я начинал их перечитывать, в голове сразу возникала картина санаторно-профилакторных декораций — пешеходные аллеи, посыпанные песком, развесистые деревья, старинные скамьи большого больничного комплекса с отдельно стоящими двухэтажными отделениями. И мы, врач и пациент, сидим на отдельной скамье с литыми, чугунными ножками. Бородач-профессор в белом халате, серых брюках и бежевых мокасинах, закинув ногу на ногу, говорит и улыбается в бороду и беспорядочно как карточную колоду, листает тетрадь.

-И вроде как обрядовой жизнью жить ненаучно, но ведь как-то пере бивались же люди прежде без логарифмов и силлогизмов... понимаете ход моей мысли?

Я понимал только одно, что я неуч и дурак. И еще знал по опыту, что чем позже признаюсь, тем лучше. Осторожно отвечал:

-Я отупел за два года. Честно, после армейки даже школу забыл. Помнил только таблицу умножения. А тут, чтобы все понять, надо образование. А сколько это времени займет? И как до тех пор жить?

Он же в ответ хлопал меня по руке

-О чем и речь, дорогой мой! Люди в старину обладали нашими знаниями? Конечно-разумеется нет, нет и еще раз нет. Но как-то ведь они жили, и даже счастливо жили, потому что иначе — зачем? В чем смысл — жить и быть несчастными?

И заговорил размахивая белыми рукавами халата, обнажая края синей рубашки

— Если научное знание вам недоступно, живите бытовым знанием. Тем, что узнали сами. Но вот в чем фокус, и в бытовом должно искать логику. Или научность. В том материале, в той рутине, что у вас под рукой. — Пусть знание будет магическим, мистическим, но это будет именно ваш способ осваивать мир и находить в нем свое место. Нужно для этого поклоняться солнцу, плевать через левое плечо, притоптывать на ходу, приплясывать на автобусной остановке, потому что так скорей к вам транспорт приходит, да, имейте в виду, я говорю очень условно, конечно-разумеется — поклоняйтесь, поплевывайте и не ждите ничьего одобрения, пожалейте социум, не возбуждайте его подозрениями о вашем незаконном счастье. Если нечто вам помогает —берите его в оборот. Ищите закономерности, создавайте в хаосе жизни свои порядки. Жизнь появилась не сразу. Под ней я понимаю определенную бытовую устроенность. Человек веками наблюдал за зерном, чтобы научиться печь хлеб. Скажу крамольную вещь: во главе угла сама сложность, а научное ли, магическое ли содержание у нее — дело это второе. Рационально упорядочено? Помогает? И пользуйтесь!

Хотя слова собеседника не трогали мой разум, они были «сплошной ЗАС», абракадабра, но от одобрительного гора упала с плеч. И четко оформилось ощущение: «как я живу — можно жить»

— Так как я живу, можно жить!

Я вздохнул и отложил тетрадь. Устроил ее в раскрытом виде на желтую кору, с опорой на бугорок от отвалившегося сука. Подумал, что решительно опасное это занятие — обращаться к источнику знаний, в которых ни черта не смыслишь. А что делать? Я всегда к нему обращался, если тонул. И это помогало.

— Нечто вылезло из атмосферы. Не понимаю пока что. Не знаю, к чему оно. Но сейчас пойму, — сказал я успокоено и начал листать тетрадь. И тут можно было бы принять позу проповедника и патетически ткнуть в первые попавшиеся листы словно сектанты в библию — я на них насмотрелся, убогих, но решил не пародировать сам себя. В голове мелькнуло: «ни сомнений, ни смеха» — одна из мантр моего учителя. Я припомнил его объяснения: одно сверхгениальное светило науки поставило смех на первое место среди вещей жизни, и очень многие увлеклись его ересью. А на самом деле, это диверсия, интеллектуальное негодяйство! Гурий взрывался негодованием. «Выдумывайте свой порядок и не сомневайтесь. И не вздумайте смеяться. Пусть над собой смеются неудачники и слабаки. Когда вы столкнулись с небытием, готовым вас поглотить — говорите себе: ни сомнений ни смеха. Замечательно подмечено нашим народом: делу — время, потехе — час. Сначала победите небытие, потом найдете час и над собой посмеяться. И даже так: не над собой, а над слабостями и страхами, стоявшими на пути к победе».

Сейчас я чувствовал, что «ничто» побеждало меня. Появился стих про «первый порядок», явно неспроста. А «Ничто» смеется — брось, это ерунда. В пору и самому поржать — да только к горлу подкатывает тошнота. Чистая блажь, дебильность, накорябал пару фраз на стоянке, мозги затрахал дурацкими «пыками»... И все же... Точно знаю — нечто колобродит возле темечка и заставляет искать себя.... Не «ничто», а НЕЧТО! О, боги! Почему шевелить мозгами сложнее всего?!

-На голове ходи, волком вой, в дураках оставайся, но никогда не сомневайся в себе. Так как я живу, можно жить. А что я имею сейчас? А имею то, что я не понимаю. Я сейчас дурак в ситуации. Если она — ситуация. А она — ситуация. Но что она значит? Что пришло со стихом?

Я посмотрел на лист с дурацкими строчками, все более и более кажущимися мне оживающими в руках. Вот-вот и взлетят...

«А если так и нужно, чтобы они взлетели? Может быть, он и должен парить? В смысле, не лист, а стих...»

Но я не стал больше себя мучить. Сунул каляки-маляки в тетрадь, встал с желтого ствола и, пнув с тропы в бурьян оранжевую банку из под «фанты» пошел на стоянку. Из банки вдруг россыпью, словно вспугнутые серые голуби, вылетели окурки. Кто-то очень аккуратный был здесь до меня. И банку поставил специально, чтобы «бычки» полетели. «Банка — подсказка». Подсказка.... П-п!

Вернулся на стоянку. Возле машины бродил похожий на школьного учителя физики с круглыми очками пожилой вахтер в защитной натовской куртке. Указал на приоткрытую дверь в салон и опрокинутый стульчик. Я поблагодарил, пробормотал про горевших на плите газ, поставил стул вертикально и сел, постукивая по коленям свернутой в трубку тетрадкой.

— Так как я живу, можно жить.

И раскрыл тетрадь, чтобы вспомнить слова Гурия про «порядки». Но тут на мобилу позвонила тетка, и, не сдерживая слез, попросила о помощи: наш комиссар опять ее выгнал. Она предложила ему помощь в посадке на ведро, что вмонтировано в сидушку стула в его комнате, а попытался добраться до санузла самолично, держась за стену. Теперь упал в коридоре, плачет и ругается, а ее не подпускает. Я с облегчением закрыл тетрадь, сунул ее на полку, закрыл машину и направился к дому, исполнять долг внучачий. Или «внукский»? Не знаю.