Marco preto. Глава 2 (1)

"Царство и лес - вот начало системы"

Тридесятое царство

Вселенск - холмы и овраги. С моего крыльца видны красные очертания знаменитой крепости. Но напрямик не пройти – путь отрезает глубокая, заросшая деревьями балка. Ирония географии - живешь у самого центра, а чухать к нему как с окраины. И повсюду деревья: вышел из дома и сразу в лесу.

Сказочный лес

Наш квартал с трех сторон окружает овраг. От домов овраг отделяет кленовая роща. До войны там был пустырь, в оккупацию дома заняли фрицы, а жильцы рыли землянки на пустыре. После войны они вернулись в квартиры, а на месте пустыря разбили огороды. В шестидесятые огороды убрали, а проплешины засадили американскими кленами. Вместе с нами, детворой, порослью семидесятых, посадка вытянулась, вошла в силу, стала густой и не имела ни одного поваленного дерева. Под ее кроны съезжались мамы с детьми в дешевых колясках. После грибного дождя мы выбегали с ножиками и пакетами, и возвращались домой с урожаем шампиньонов и подберезовиков. В ее глубине стоял теннисный стол, за ним старшие братья пили пиво и резались в теннис. Но вскоре его, по требованию строгих отставников, - а наш квартал был рядом с воинской частью, убрали. Но старики рано радовались: мы превратили рощу в футбольное поле.

Потом за оврагом возвели Завод. По будням надрывно зашумел конвейер, застучал штамп, клепая детали бытовых агрегатов. В балку завели трубу с заводскими стоками, и в ручье, где водились пескари, пропали тритоны, перестали квакать лягушки, а в подлеске исчезли грибы. Но роща продолжала молодиться, не замечая подселившейся хвори. Деревья еще шире раскидывали свои кроны,и можно было обойти квартал по подкове, так и не увидев неба. Потом мы стали подростками, и деревья начали падать. Сначала от сильного ветра. Затем - потому что пришла пора. Американский клен - недолговечное дерево…

Вещее древо

…Одно из них рухнуло на самом краю, и стало служить нам скамейкой. Отбегав матч, наша компания гомонила на нем допоздна, мешая отдыху стариков и раздражая шумным разгильдяйством. Однажды сосед-полковник добыл канистру с креозотом, и обработал дерево от корней до самой макушки. Пролил добросовестно – удушливый запах еще полгода заставлял людей закрывать форточки, и слать соседу проклятия. Полковник давно умер, а ствол никак не может догнить. Вчера у него отвалился толстый сук, из черной бахромистой раны потянуло ядовитым запашком. Может дух держаться столько лет? Или это пахнет в моей голове?

А еще своими молодыми зелеными отростками от ветвистых корней, он похож на батарею в армейской сушилке. Их вообще там две – в просторном помещении на пару окон с гладкими стенами и шершавыми полами. Два сварных квадрата на ножках с железными рифлеными колбасками внутри. Отставлены они достаточно далеко друг от друга. (Там может поместиться две шеренги. Причем, одна будет падать вперед, не задевая второю). Из этих колбасок также торчали тонкие железные «побеги», загнутые на концах в букву «г». На них надевались мокрые сапоги, оттопавшие по лужам или по снегу. Когда батарею топили, прахоря источали дубильный, с едким привкусом дух.

А во время ночных «заточек» мы падали на эти «веточки» спинами, делая затяжки на майках. Было так: мы, «бобры», отслужившие полгода, замирали по стойке «смирно у батареи, а четверо «птиц» метались вдоль нашей шеренги и дубасили нас по рабочим «фанерам», совали в души потные кулаки. Вспоминаются деревянные молоточки пианино, при нажатии на клавишу выпадающие из ряда близняшек.Толчок – тело подламывается и через миг возвращается в строй… и снова подламывается от следующего удара, возвращается, а в невидимой простецкой гамме теперь в наклон уходит сосед. Было больно, обидно, мы могли легко разметать озлобленных погодков, но мы не шевелились, а, стояли руки по швам. По команде читали стишки, под вопль «вспышка с тыла» падали и отжимались. Какой страх держал нас на привязи, –речь не об этом. В окне торчал наблюдатель, раскачанный хлопец, гуманно решивший не участвовать в сече, а у дальней стены клубилось звездное облако. Оно дышало, звездочки чертили оранжевые штрихи и подмешивали в испарения едкий махровый дым. Это на второй батарее, поджав ноги как на плоту, сидели наши деды. В темноте мы видели только яркие точки. Ты падал на шершавый бетон, чувствовал ладонями липкую лужу, локтями – локти соседей, отжимался, скашивал в страдании взгляд - а над тобой - ночной космос и клубится галактика…

Это было красиво. Ты даже забывал о страданиях.

В одном моменте, после команды «отбой» я с трудом поднялся с пола, но тут же за свою медлительность получил от нашего пропадающего днями у груши таджика сосредоточенную, упругую серию в грудь. И сразу истошные вопли «птиц» куда-то провалились. Нет, они доносились до слуха, но шли как бы снизу, словно с оставленной тобою планеты. Коротко ощутив железяки под лопатками, я попал в белый туман. Но он был особым, из света. В тумане ты ощущаешь прохладу, а здесь сквозь тебя проходило сухое свечение, ты был словно в белом, горячем песке.И сознание не ушло, оно бодрствовало и блаженствовало, будто вылетел из преисподней в райские кущи. Потом снизу донеслось: «Кошкин, Кошкин, ты офигел?! Подъем!»…. и я очухался на закорках. Сидел, упираясь пальцами в пол и покачивался, как мусульманин в молитве, толкая задом сталь батареи.

Так я узнал «белый свет» и «вещее древо». Вещим деревом наречена батарея. Под ней мы различили чистое зло, пускай не войну, не мор, не блокаду. Оно не вселенское, камерное. И теме не менее - зло. Нас же дубасили ни за что, а согласно традиции, в ночь отъезда последнего дембеля. Итак, Вещее древо явилось в сушилке. И в нем было два свойства - оно было лежачим, и из него торчали ветви. Ровно те же свойства имеет поваленный клен – торчащие ветки, и то, что он лежит на земле. Двух подобий достаточно. Клен - тоже Вещее древо. И вчера оно обещало мне рассказать добре. И оно рассказало. Но, кажется, я его неправильно понял.

Кстати, белый свет можно легко увидеть. Он отражается на бумаге. Она для него словно зеркало, если там написаны правильные слова.

В общем, к чему это я. А тому, что будущее рощи легко предсказать. Лет через двадцать она зарастет бурьяном, а деревья попадают и сгниют. Место счастья покроет забвение и тлен. И от судьбы не уйти, даже если поменяешь локацию. Бурьян и валежник, синхронно беспорядку в роще, накроют тебя в самых распрекрасных лондонах, москвах и парижах. Ты даже не поймешь, почему все завалилось. А если не собираешься менять географию, ты обречен вдвойне!

Но есть выход. Бурьян можно убрать. Твоя сказочная роща теперь живет в Белом свете. Твое детское счастье, когда ты с мячиком бегал по ней, теперь переместилось туда. Ты не можешь, конечно, устроить себе "сушилку", попасть в Белый свет, войти в лес и сгрести граблями бурьян. Но ты можешь вернуть на землю его теперь вполне осознаваемый тобою счастливый Смысл. Для чего и нужно наречь рощу волшебным лесом. Поваленный клен - Древом познания. Автостоянку над оврагом ...

Впрочем, довольно. Скажу лишь последнее: «возможно все» – вот что я почувствовал в белом свечении. Только держи смысл и размещая его рядом. Все возможно! Надо лишь найти правильные слова. То же делала бабушка. Тоже, со слов Учителя, делали и славяне. И потому мои занятия не блажь, а древняя технология.

Теперь, как я дошел до жизни такой. А дошел так: в связи с ухудшением здоровья деда, к нам зачастила тетка. И я по субботам начал сбегать из дома до ее прихода. Нет, она хорошая, просто она из помощи деду устраивает спектакли как ей тяжко живется. Ее надо жалеть, слушать, и признавать, как тебе повезло с отдельным жильем и что есть она, ухаживающая за больным. О моих прыжках по ночам на стук упавшего тела и уборках его комнаты речи не ведется. Дед, по ее понятиям, сразу засыпает и просыпается только с ее приходом.

Значит, я стал сбегать на стоянку и сидеть рядом с машиной, сортируя рабочую макулатуру. В командировке времени в обрез, вылез у аптеки, взял в папку нужное, десять минут – и обратно. Бумаги на кресло – и к новому клиенту. И после командировки салон выглядит библиотекой после маленького торнадо.

И вот, я садился на детский стульчик и принимался за сортировку. И это как-то даже успокаивало. Командировка вспоминалась в деталях. А вместе с ней вспоминалась и жизнь, она словно сцеплялась в единую цепь и казалась уже небессмысленной.

Особенно часто на ум приходила моя позапрошлогодняя весенняя вылазка к армейскому другу, Славке Плутонцеву. Он жил на юге, далеко от меня, и, по словам посетивших его сослуживцев, стал важным человеком, чиновником, чуть ли не главным в своем ПГТ. Это казалось дурацкой шуткой. Славик был наивным парнишкой, безобидным и простоватым, и поверить в его возвышение было не мыслимым. Особенно в наше время. Интернета еще не было, связи тоже, только своими глазами убедиться и оставалась. И тут помогла работа. Раз в месяц мы ездили на отчеты в Орел. Поездка занимала сутки. Семь часов мы тряслись в одну сторону, приезжали, отчитывались, и на попутной «Газели» с товаром возвращались назад. Однажды наша машина сломалась. И мы с коллегой зависли еще на сутки, и чтобы не терять времени зря, я напросился в «газель», на местный развоз.

В офисе на стене висела карта доставки, и там я с радостью обнаружил поселок, в котором процветал армейский дружок. И свалился я на него как снег на голову, без предварительно созвона. Я хотел, чтобы увиденное было неподготовленным. А то вдруг Славец просто пустил пыль в глаза Сашке? Через три часа я вылез из машины у свежее побеленного дома культуры с пестрыми афишами, большими театральными дверями и мощными с колоннами. Договорился с водителями, что они вызовут меня смс-кой, и пошел наобум в глубины дворца. В холле наткнулся на афиши и под каждой из них была фамилия В. Плутонцев.

Самого Славку застал уже в полутемном зале, сердито бродящему вдоль кулис. Он был прежний, только сильно заросший, но с тем же рыжим цветом волос и конопатым лицом. В цивильном костюме без галстука, он раздавал нагоняи рабочим на колосниках. Рядом на стульях сидел небольшой оркестр с баянами, балалайками и ударной установкой, тут же позевывали танцевальные пары в зеленых косоворотках и сарафанах. С колосников перед Славкой оправдывались называя его по имени отчеству. Потом Плутон набросился на танцоров, с нажимом объясняя каждому рисунок движений. Потом из боковых дверей ему принесли радиотелефон и он начал орать на руководство поселка, и кто-то по его жесту резво стартовал за машиной. А я стоял в полумраке зала, и думал, не не обманывают ли меня глаза. Мы постоянно оттачивали на нем чувство юмора, прикалывались, хохмили. А теперь он стоит у руля. И перед ним приседают...

Когда я тоже окликнул его по имени отчеству, он опешил. Он сразу услышал армейскую интонацию и на миг растерялся. Но сразу взял себя в руки, широко улыбнулся, и, раскрыв руки, пошел мне навстречу. Потом, после теплых объятий и отмены репетиции, мы пошли к нему домой «на чай». И по дороге свидетельства его крутости являлись едва не от каждого встречного. Кто-то, ковыряясь на грядках, через штакетник оправдывался за прогул, кто-то звал посмотреть на новый ремонт. Кто-то окликал Славку из окна, умоляя посмотреть «материал». Славик отвечал с ленцой, утомленно. Да, приходилось признать: он был важен, он был незаменим. Потом его догнала машина из администрации, и Славка властно махнул рукой шоферу: заезжай через час. «У меня проездом армейский друг, пусть подождут». Через два часа я сел в "газель" и поехал обратно, не в силах совместить прошлое и настоящее. Плутонцев! Плутон! Наша «боксерская груша» для отвода души! Человек, что должен был сгинуть, встал на ноги! Ты ему не чета. Но значит, подняться возможно? Притом, не кривя душой! Славик у нас был музыкант, и здесь пошел по культурной линии. А с ней зацепил и административную. И теперь первый человек на деревне. И у него настоящая жизнь..

А дальше вспоминалась другая вещь. Я о ней уже говорил. На маршруте, на обратном пути под Усладово, я вдруг ощущал рядом длинный чудесный портал, эдакий прозрачный колодец с живой водой. Душа начинала петь в предвкушении чуда, будто я Иванушка-дурачок, сейчас нырну в волшебный котел и выпрыгну справным красавцем. Последнее испытание – чувствовал я - и кончится морок! Слушай, Демьян – шептало в мозгу, - слушай же, дембель! Вот она, настоящая жизнь. Вот окно туда, и не «возможности», сука, а великой реальности! Твоей настоящей судьбы, и черт бы побрал злую житуху!

Пример настоящей жизни и портал в нее. Пример и портал. А с ними и призыв. Призыв вернуться к попыткам подняться. Ведь я же горы поначалу сворачивал! Да, лишь для того, чтобы не оказаться на дне. Но ведь сворачивал же?! Теперь я не на дне и можно попробовать... снова… Только вот - что?

В раздумьях я доезжал до Вселенска, включался в рутину и магия улетучивалась. А иногда ее убивали. Сразу и наповал.

Призыв - говорите, - Портал? А«портфель менеджера» не хотите?!

***