Эхоблудное место
Никто никого не собирался убивать. Напротив, они предполагали приятно провести время в привычной компании. Приехали вчетвером на рыбалку по-семейственному: Колян со своей Дашкой и Михалыч с Клавдией, мужья и жёны, инь и янь, а с ними — четыре удочки, восемь бутылок портвейна, два кило свинины, да ещё огурцы, помидоры и разное там по мелочи.
Сначала наладили сборный мангал. Затем Михалыч натесал топором щепы из захваченных с собой дровишек — запалили это дело и нанизали на шампуры куски мяса. Собирались ещё ушицы сварить, однако для этого требовалась какая-никакая рыбёха, потому наконец закинули удочки. Портвейн, правда, попивали помаленьку, но без поспешки.
А рыболовля не задалась: за полчаса — ни единой поклёвки.
Да и хрен бы с ней, с этой водоплавающей скотиной. Шашлык-то уже поспел и пускал дух по всему берегу. Потому все оставили удочки на берегу бездейственно, разложили походный столик и табуретки, да и уселись получать удовольствие от общения на природе.
Ели шашлык из одноразовых тарелок и пили портвейн из пластиковых стаканчиков, а между пищеварением обсуждали жизнь и вспоминали разные хохмы. А когда нечаянно коснулись политики и некоторых международных подлянок, Михалыч вдруг горестно крякнул и произнёс:
— Не могу больше держать в себе, Колян, должен признаться, что я тоже способен на подлость.
— Да ладно тебе, — хохотнула Клавдия.
— Ты о чём? — не понял Колян. И, проглотив недожёванный кусок шашлыка, запил его портвейном.
— О том, что я Дашку твою — того... имел во все места, — признался Михалыч. — Теперь совесть мучает.
— Когда это было? — посерев лицом, уточнил Колян.
— В новогоднюю ночь. Ты же тогда отрубился, пьяный. И Клавка моя спать ушла. Ну, вот у нас с Дашкой и получилось... по пьяни.
— По пьяни? — взвизгнула Клавдия. — Убить тебя мало за это, кобель проклятый!
— Убить тебя мало, сука, — повторил Колян.
— А я и не спорю, — с этими словами Михалыч встал и, попятившись от стола, развёл руками:
— Можешь убивать хоть прямо сейчас. Сопротивляться не стану, потому что виноват.
— И правильно, — сказала Дашка. — Он заслужил, раз воспользовался мною, пока я себя плохо сознавала. Убей его.
— И убью! — взревел Колян. — Убью-у-у па-а-адлу-у-у!
После чего подбежал к Михалычу и принялся неуклюжими размашистыми движениями бить его по лицу. Голова избиваемого мотылялась поочерёдно то влево, то вправо, но он терпел, стиснув зубы. Женщины, не сговариваясь, синхронно взялись за свои стаканчики и осушили их до дна.
Тут Михалыч, не выдержав, коротко двинул с правой Коляну в челюсть — и тот отлетел метра на три, проехался спиной по траве. Затем вскочил на ноги с криком:
— Что за нах?!
— Извини, друг, не сдержался, — переступил с ноги на ногу Михалыч. — Видать, рефлекс остался: я как-никак служил в десанте.
— Ты обещал не сопротивляться, сучара!
— Обещал, но этаким макаром ты меня до завтра будешь убивать, а я на долгое мучительство не соглашался, между прочим. Придумай какой-нибудь более простой способ, чтобы по-быстрому
— А давайте утопим кобелину, — предложила Клавдия.
— Давайте, — поддержала её Дашка.
Женщины сорвались со своих мест — вцепились в седую шевелюру и в сорочку Михалыча, повалили его наземь. Тут подоспел Колян; втроём они ухватили безропотную жертву за руки и за ноги — и поволокли в реку.
Топили долго. Поначалу Михалыч не сопротивлялся, но потом ему стало недоставать воздуха, и, захотев сделать ещё один вздох напоследок, он заскрёб ногами по дну, выгнулся спиной и распружинился. Последовала невообразимая катавасия: все кувыркались друг через друга, лягались, царапались и отвешивали наугад щедрые оглоушины.
Бог знает, сколько миновало времени, пока на берег не выползли обессилевшие Колян и Михалыч.
— Что же ты, с-сука, а? — выхрипел первый.
— Да я не нарочно, — тяжело дыша и сплёвывая воду, отозвался второй. — Снова рефлекс, видать.
— Да манал я твои рефлексы, мудило! Слово дал — и опять! Брехло заподлое! Как чужую жену шпилить — так ему ни хрена не мешает, а как топиться — так нате вам: рефле-е-екс у него, вишь ты!
— Прости, друг, я всё-таки в морском десанте служил. Виноват.
Тут на берег выбралась Клавдия. Не обращая ни на кого внимания, она встала на четвереньки и принялась блевать.
— А где Дашка? — спохватился Колян.
Мужчины поднялись на ноги и, развернувшись к реке, увидели её. Дашка дрейфовала вдоль берега лицом вниз: короткий сарафан на ней задрался, и над водной гладью наподобие причудливого поплавка маячили белые ягодицы в розовых трусиках.
— Йо-о-опс-с-с... — полушёпотом выдохнул Колян.
А Михалыч без лишних слов бросился в реку и устремился к женщине, загребая воду под себя широкими ладонями.
Через несколько минут он вынес Дашку на берег, положил на спину и принялся делать ей искусственное дыхание. Однако всё было тщетно: мёртвое тело никак не реагировало на посторонние усилия.
— Мерзотник, — медленно произнёс Колян, до сих пор пребывавший в ступоре. — Мало того что мою жену отдрючил, так ты теперь её, бля, ещё и утопил.
После этих слов он направился к раскладному столику, налил себе портвейна и выпил залпом полный стакан.
— Извини, я не хотел, нечаянно получилось, — сказал Михалыч упавшим голосом.
— Хули мне от твоих извинений, я всё равно тебя ща убью, гад! — взорал Колян. И, схватив валявшийся подле мангала топор, метнул его в обидчика.
И попал-таки. Правда, не в желаемую цель, а в голову только что поднявшейся на ноги Клавдии. Которая не преминула снова рухнуть на траву.
— Ты чё?! — воскликнул Михалыч. И, склонившись, ощупал размозжённый обухом висок супруги:
— Убил, стервец... Она-то в чём виновата?
— Промахнулся, — пояснил Колян, приблизившись и устремив досадливый взор на лицо Клавдии с широко застывшими глазами. — Я в тебя целился... Это что же получается: теперь мы с тобою квиты, что ли?
— Хрен там, — не согласился Михалыч.
И, распрямившись, впечатал кулак в подбородок собутыльника. Колян, высоко подкинув ноги, рухнул как подстреленный.
Ещё раз посмотрев на жену, Михалыч пробормотал:
— Прости, Клавка. Хоть и дура ты была, а могла б ещё жить да жить.
Затем подобрал топор. Шагнул к обретавшемуся без сознания Коляну. И, старательно размахнувшись, отрубил ему голову.
***
День докатился до заката, сменившись сумерками, а следом за ними пришла ночь с густо проступившими на небе звёздами.
Михалыч сидел на раскладной табуретке, держа в руке бутылку, и время от времени прикладывался к её горлышку, чтобы сделать глоток-другой.
Перед ним на столике стояли три отрубленные головы.
Михалыч беседовал то с одной, то с другой из них, а то и со всеми сразу:
— Вишь, Дашка, как неладно вышло. Удовольствие-то получали мы с тобой вдвоём, а досталось и Клавке моей, и Коляну твоему.
— Это потому что ты дурак. Ну кто тебя тянул за язык? Ишь, совесть его замучила, признался! Да кому она нужна, твоя совесть? Нечего было на меня влезать, если у тебя душа такая чистоплюйная.
— Но если по правде, это ведь ты первая стала расстёгивать мне ширинку, когда все уснули.
— Мало ли что. Тебе надо было сдержаться, раз так, ведь ты мужчина всё же, а не я. Но уж коли поддался, так нечего потом язык распускать. Хуже бабы, чесслово...
— Хуже бабы, это верно, — поддержала её Клавдия. — Нет, я знала, конечно, что он у меня кобель и на сторону смотрит, но чтобы до такой степени: с друзьями семьи устраивать измену да ещё в родном доме... Подобного стерпеть ни одна нормальная женщина не смогла бы.
— Если на то пошло, Клавка, ты б и не узнала ничего, если бы я не признался чистосердечно, — заметил Михалыч.
— Вот и не признавался бы. Лучше б я ничего не знала — а когда знаешь, так и простить уже невозможно.
— Фули там прощать, не в том дело, — вставил своё мнение Колян. — Главное, что этот мудак и сегодня нас обмишурил: обещал не сопротивляться, а сам взял и всех по очереди ухайдокал. Простой такой, усраться можно.
— Клавку-то ты сам топором заебенил, — напомнил Михалыч.
— И то правда, — согласилась Клавдия. — Мог бы по такому случаю меткость проявить, мазило.
— Давайте не будем пересчитывать обиды, — предложил Михалыч. И, допив из бутылки, зашвырнул её в реку.
Дашка фыркнула, скосив взгляд на улетевшую стеклотару.
— А что нам ещё остаётся делать? — спросила она
— Да ничего, простить друг друга. Обид накопилось, понимаю, но минувшего не воротишь. По-моему, станет намного лучше, если мы забудем всё и поцелуемся по-хорошему, как добрые люди.
— Да как же это? — не поняла Клавдия.
— А вот так, — с этими словами Михалыч взял её голову за волосы и поцеловал взасос. Затем поставил на место и проделал то же самое с головой Дашки. После чего сдвинул последнюю с головой Коляна: те тоже поцеловались, просовывая языки друг в друга.
Это всем понравилось. И они продолжили целоваться под звёздами, постепенно раззадориваясь, постанывая от удовольствия и даже время от времени получая оргазм.
И никто не хотел, чтобы всё закончилось.
И ничто не заканчивалось.
...Рыбаки доныне обходят стороной это место на реке. Поскольку ночами там рехнуться можно от стонов и вскриков, и полувнятного болботанья — не то человечьего, не то чёрт знает каковского, не заглушаемого даже мощным хором лягушек. Я и сам слышал разок: приснул по пьяни под ивой, а когда пробудился в сутемках — тут-то и началось: эхо и блудняк этот. Еле ноги унёс, ну его на хрен.