Marco preto. Эпизод 3 (2)

Сметанные литры в прозрачных мешках вздымаются и ниспадают. Они — словно прибой, словно морские волны. И расстояние меньше ладони. Нет, все же — не волны. Не вода. Нет. Не вода. Парное молоко! Простокваша! Творог! Или сметана? Нет, конечно, сметана. Или молоко?! Парное? Да ну, молоко — это сливки! Конечно же — сливки! Еще не взбитые, но клюнь носом вперед — вмиг снимешь пенку! Что же ты медлишь? Клюнь, живо, клюнь, нет ничего естественней! А руки — на буфера! И губами, губами вниз, до сосков, они как собачьи носы, стыдливо уткнулись в кружева черного лифчика. Клюнь! Потом извинись, что само, мол, так вышло. «Мадам, какие у вас планы на вечер?»

Пожимаю плечами.

— Да по-разному. Я не знаю. Я вообще дружить не умею.

— Но вы общаетесь легко и учтиво.

— Это благоприобретенное качество, — по складам отвечаю я, — необходимое для работы с людьми.

— Не кокетничайте, — Натали понижает тон, — но действительно, кто вам нравятся? Что вас отталкивает, что привлекает?

Правду сказать?

Опять пожимаю плечами

— Не знаю. Расскажите про ваши критерии, может, я и свои пойму.

— Ловко уходите от ответа. Что ж, я скажу. Мой принцип, в общем, банален, — Натали теребит яшмовый завиток, — обычная серая масса меня не волнует, а людей ярких я делю на два типа: люди сенсации и люди чепе.

Челюсть вываливается — вот тебе и торговля!

Не скрывая чувств, энергично киваю с видом ценителя:

— Очень оригинально! Мне это ни за что не придумать.

Натали нагибается вперед, хотя уже некуда дальше, там — дальше — я! Груди нависают стеной и из распадка появляется желтый крестик. Сметанные мешки вертикальны, можно развернуть ладони и вдвинуть их детскими совочками прямо под....Под... И с силой сжать пальцы!

Молоко, сметана и сливки!

Что потечет?

Максимально вжимаюсь в стеллаж. Чувствую себя сакральной жертвой на копьях.

Натали переспрашивает. Голос ее еле слышен, а губы в вершке от моих!

— У вас действительно мало друзей? Все так плохо?

— Увы, увы. Я социопат.

В горле пересохло. Водички бы...

Натали подается назад, крестик ныряет в складку.

— Вас не волнует серость, а я все думаю, куда от нее улететь? — облизываю губы.

— Вот! О чем я и пытаюсь сказать! А насчет себя вы неправы.

И снова подается ко мне! Различаю на коже тончайшие прозрачные волоски! Ангелы, унесите меня! Это немилосердно!

— Вы умный, красивый мужчина в самом расцвете лет. Уверена, с вами многие хотели бы дружить.

Господи! Аз внял месседжу твоему — зрю въяве будущий ад: не в геенне огненной стану гореть, но буду вечно захлебываться в сметанно-творожном овражке!

Поднимаю глаза — Спаситель спрятался в дюны. Гхыкаю, прочищаю горло. Чтобы ляпнуть?

— Вы тоже неправы.

Натальи опускает края губ.

— То есть... после вашего ослепительного деления... чепе и сенсации — добавить уже нечего. Кстати, а что там с дочкОй? Чем эпопея закончилась?

— Ах, с дочкОй? — подхватывает Натали, радуясь пониманию ее мучений с молодой парвеню, — ей в начале месяца не понравилась ее зарплата. Но узнала я об этом тоже от мамы. Конечно! Та звонит и в своей манере без всякого «здрасте» начинает мне выговаривать: «Как Лене прожить на три тысячи, у ней же маленький ребенок на руках, и муж интерн! Срочно поднимите оклад». Хорошо, я добавила денег, но и работать заставила по норме. Предупредила, чтобы та не жаловалась, если ей деньги нужны. А через несколько дней она взяла и не пришла на учет! Объявила, что взяла «отгул за переработку». Взяла-то взяла, да кто тебе его дал?! Мы ей высказали, а она давай маме плакаться. Откуда-то взяла, что ее увольняют. Мама к нам, да как же вы любимое чадо можете уволить, и тут уж я не выдержала: говорю, простите, я не собираюсь с ней нянчиться. У меня коллектив, люди. Я вашу Леночку грудью кормить должна? Но у меня период лактации давно закончился! И положила трубку — сколько можно унижаться из-за какой-то соплячки?

Осторожно уточняю:

— А «период лактации» — это...?

-

 

Время послеродового грудного вскармливания, — торопливо, даже испуганно отвечает Натали, и с внезапной робостью запахивает халат. Золотой крестик застревает на фиолетовом лацкане. Тоже вымотался.

***

— Нет, надо выдохнуть.

Откладываю книжку. Слышу грохот железа. Это из вагончика вышел наш староста. Я его не вижу. Из-за соседской копейки мне видна только урна, наш серебряный Кубок. Он ярко сияет на солнце. А старика не видать. Значит, и он меня не видит. Это хорошо. По понятиям прапора, рекрут не должен болтаться без дела. А если болтается, его нужно срочно занять. Он должен подметать, валяться под машиной, на худой конец, развлекать разговорами, но только не просиживать с книжкой! Еще ладно с газетой, а с книгой...

Осторожно выглядываю из-за «копейки»: хмурый мужчина с кудрявыми сединами, в белой безрукавке и серых брюках, подходит к воротам, и незатейливо «кыскает». Из кустов выползает сонный ободранный кот с мятой мордой. Степаныч что-то ему бросает.

Снова прислоняюсь к соседской «копейке», открываю книжку...

Пытаюсь читать, но разум не слушается.

***

В подсобке сумрачно. Свет с трудом пробивается в узкое окно. Оно выходит на навес со скамьей перед рельсами трамвая. Когда на улице грохочет вагон, Натали подается ко мне, чтобы я лучше ее услышал.

-А вам передавали, что я вас искала? — поправляет витую оправу очков. Еще немного, и они свалились быс мелкого носика на располневшем лице.

— Нет, — вру я.

Конечно, передавали. Офис раскудахтался так, словно раскрыл наши планы на мезальянс.

— Неужели вам ничего не сказали?

— Нет. Наверное, оператор вышла, с которой вы говорили.

— Но я говорила двум разным девушкам.

Пожимаю плечами.

— Забыли, заработались. Кхм, кха...

Прокашливаюсь.

Когда мы только встали у двери пытошной, двусмысленности положения я не уловил. Ну, не в торговом зале болтаем, когда хозяйка за кассой, подумаешь. Пригласили в подсобку, за стол — хорошо. Может, кофе предложат. А Наталья медлила, не заводила в комнату. Только допытывалась о мотивах визита. «Я вас не совсем поняла накануне, думала, вы придете вечером, поэтому и искала вас в офисе, и кажется, операторы неправильно истолковали мою активность»

(Неправильно, ха! Да беспардонный курятник нас уже давно оженил!)

Я сто раз объяснял ей, что прихожу к ней по пятницам. Я работаю до четверга по области, а в городе я именно в пятницу. И она единственный мой в этот день клиент, и то, данный мне, чтобы не болтался в конторе и не расхолаживал баб. Она клиент безнадежный, грузится из Москвы и мы ей на фиг не сдались с конскими ценами. Но Натали про это забыла, а я, в ответ на ее восклицание: «О, какие люди, чем вам обязаны?», как типичный дамский угодник вдруг взял и ляпнул, что «ноги сами привели». И Натали вдохновенно бросилась к одинокому столику, увлекая рукой и меня. Видимо, до моих слов про «ноги-самоходы» намерение завлечь гостя в прокрустово было еще не оформлено, а после них все сомненья отпали. Так что сам виноват. Не угодничал — стояли бы в зале.

Поднимаю колено, узмеиваю на него запястье.

— Знаете, как человек, посвятивший лучшие годы журналистике...

— Вы были журналистом? — живо подхватывает хозяйка, склоняя огненную головку к плечу.

— В голодные годы. Подрабатывал. Так вот, будучи журналистом, я сделал вывод, что в основе любой сенсации лежит чепе. Как «звезды» попадают в «сенсации»? Да именно через чепе, то есть...

Повертел ладонями.

— То есть — через постель? — тонкая улыбка, пинцет пальчиков у оправы.

— Вот именно.

Зрачки опускаются на мои руки. Они прижаты к груди краями стола и шевелят пальцами словно крабы, вставшие на дыбы.

— А где вы печатались?

— В «Уездных вестях».

В перспективу окна въезжает красный вагон. Грохоча, останавливается, открывает двери. Люди встают со скамеек, поднимаются на подножки. Двери закрываются, трамвай отъезжает.

Хозяйка по-змеиному трогает языком краешки губ, косится на коридор, словно желает убедиться в отсутствии ненужных свидетелей... И тут я начинаю говорить о работе

— Наталья Прохоровна, какие у вас планы на следующий месяц? Будете у нас грузиться?

— Планы?

— На отгрузки. Может, тысяч на двадцать закупим с нашего склада? Я скидку сделаю на первую поставку.

В ответ — шорох халата по столу. В серых глазах за золотой оправой — откровенное, ничем не прикрытое ожидание: «Причем тут планы «на месяц»? На вечер, ты хотел сказать?» Но губы лепят нейтральное.

— Завидую самодостаточным людям, никакое хамство им не вредит.

Поднимаю глаза — Спаситель снова в барханах. Гхыкаю, прочищаю горло, соображая чтобы промямлить.

— Да где я самодостаточный.

Краешки губ загибаются вниз.

— Я к тому, что чепе и сенсации — это круто.

И гоню беседу подальше от флирта. Включаю хамоватый, дворовый слэнг.

— И чем ваши терки закончились?

— Теркин?

— Ну, с этой бедой, с дочкой Васильевой?

Не действует.

— А, ей не понравилась ее зарплата. Она пожаловалась, мама позвонила, начала вычитывать. Я бросила трубку. На следующей день говорю этой Леночке...

О, как хищно колышутся ее продолговатые прелести, как беспомощно в темном провале томится Господь!

— Я говорю — тебе мало денег? Так взяли тебя на неполный день, да и работой это сложно назвать. Ты дочь своей мамы, а не суперзвезда, это тебе не сцена, а я не твоя поклонница! — тут опять звонит мама: «ой, только не увольняйте Леночку, у ней же ребенок» «Ребенок — понятно, у нас у всех дети» — но меня не слышат. А на следующий день она вообще не пришла! Банально не вышла смену, а маме сказала, что ее выгнали!

— Посмотрите что происходит...

— Что? .

— Вы же подтверждаете мои слова. Делаете из чепе сенсацию.

— Да-а? А действительно!

Проклятый внутренний подкаблучник! Зачем ты услышал больше чем сказано?!

Теперь Натали улыбается. Смотрит на меня как свою вещь, лучисто, влюблено! И я быстро опускаю взгляд долу. Не помогает, на лице ее дыхание, и менторски, фоном, набатом, звоном колокольным в ушах звучит: «ну же, ну же, ну же»...

И никаких попыток прикрыться. Ее ладошки как две загорающие белые жабки, нагло пластаются у моих локтей, выставленных вперед, словно рогатины от медведя.

— И мама опять звонит, и начинает вычитывать, а я говорю, что она тридцатилетняя здоровая девка, никто ее не выгонял, она бюллетень оформила задним числом, учет прогуляла и боится теперь нам в глаза посмотреть, потому что за нее все горбатились. Проверьте тетрадь, там записи ровно без одной ее смены. Я понимаю, я сама мать, но товар за нее Лариса Петровна принимает, кассу за нее Лариса ведет". А Васильева в ответ " Зато вашу Ларису Петровну муж с ног до головы облизывает«.

Натали принимается жестикулировать, и красные собачьи носы покидают свой огород... Но она не замечает.

— А вот тут-то я сразу вскипела: «но ведь это же очень хорошо, когда тебя облизывают, слава богу, что еще существуют такие мужья. Ведь у кого-то их нет вообще, а у кого-то они сплошное чепе!» — это я намекнула, что ее муж Сережа сплошное чепе.

— А почему он ЧП?

— А его же никуда не брали из-за пристрастия... — Натали красноречиво щелкает пальчиком под двойным подбородком, — только по ее звонку устроили на «Гевею». Сборщиком. А он там по месяцу бюллетенит. И не уволишь, и на его место никого не возьмешь. Но разве откажешь Васильевой? Ее даже индусы боятся. Она так всю семью пристроила, мужа сборщиком, дочку ко мне, зятя на кафедру. Дама без комплексов. Ноги у Сережи больные, конечно, рассказывайте...

— А может, правда больные? Знаете как у индусов? Там реально физические наказания. Выпил сборщик боярышник, а пустую склянку в заказ упаковал. Клиент распаковал, нашел склянку, пожаловался. Его вычислили. Ну вот. Тебя не оштрафуют, не выгонят, а заведут в специальный кабинет, растянут на столе за руки за ноги, и дубинками бамбуковыми по пяткам отфигачат. В итоге и анкета чистая, и штрафа нет. Гуманная процедура, я считаю.

Натали молчит. Я же вхожу в раж и за старой хохмой начинаю глумиться над словом «Гевея». «Почему они назвали фирму «Гевея»? Вы из Индии, так называйте контору «шивой» или «брахмапутрой». А «Гевея» почти как береза, только сок из резины. Не выпьешь по весне, на самогон не поставишь.

Натали недоверчиво поправляет очки.

— А зачем они это... с пятками?

— Да говорю, из гуманности, чтобы не штрафовать. — между прочим, сипаев своих они точно буцкают, но Натали понимает меня по-своему и категорически возражает:

— Да бросьте, какой там штраф. Его не с чего вычитывать, у них оклад грошовый. Может, мужу-то ее и назначили отдельный, но его штрафовать не станут, — и снова жадно смотрит в глаза. И приходит идея, что если бы мне нравились толстые, как бы чудно устроилась жизнь.

В моей базе полсотни клиентов. Среди них теток, у которых на меня маслятся глазки, пять-шесть наберется легко. Ублаженные буржуйки повернутся ко мне в смысле бизнеса. Вырастут показатели, а с ними зарплата. Опять же, подарки-подачки. Я их буду принимать, я не гордый. Знать друг про друга дамы не смогут. Точки в разных городах. То есть, ни склок, ни скандалов. И подобный стиль благополучно выводит меня из дыры. Я свободен, никому не обязан. «Моральный облик» всем до фонаря. Одна проблема — не нравятся мне толстые тетки. И ничего не поделать, проклятье какое-то.

— Говорите, Сережа человек чепе. Значит, по вашей классификации есть только чепе? Сенсации в телевизоре? Среди окружающих — нет?

— Есть и сенсации. Я могу привести наглядный пример, пусть и обещала не трогать присутствующих. Он вам близок.

И опять подается ко мне...

— Вы еще не догадались? Да это вы сами...

И еще придвигается.

Боже!

Прикрываюсь согнутой рукой.

Еще ближе! Груди освобождаются от халата. Они висят над столом отдельные, голые! Соски болтаются! Болтаются соски!!! А крестик пробирается к свету, и зависает над ними! Полоска влаги над язычком... она ближе... и ближе... Осталось четыре сантиметра.... Три.. Два! Последний дюйм... «Тяжелым басом гремит фугас, взлетает фонтан огня, а Кеннеди Боб вновь пустился в пляс, «какое мне дело до всех до вас, а вам — до ме-ня-а-а-а»...

Поднимаю глаза..

Натали не сводит откровенного взгляда.

Опускаю глаза.

Невозможно!

***

 

 

Откладываю томик. Прислоняюсь к кирпичной кладке, чтобы не упасть со стульчика. Закрываю глаза, потом с силой разлепляю очи. Скашиваю их на капот, где темнеет субботний тропарь. Снова беру книгу. С усилием принимаюсь читать.

.... она встала, запахивая халатик, взяла в прихожей почти догоревшую свечу. 

...Увлекаюсь, дочитываю до момента, где герой сошелся с бывшей дворовой девушкой. Сошелся и обрюхатил.

«... Когда она родила, — маленького, черненького мальчика, — и перестала служить, поселилась в моей прежней детской, я хотел повенчаться с нею. Она ответила:— Нет, мне этого не нужно, мне только стыдно будет перед всеми, какая же я барыня!»

Захлопнул книжку

— Вот... ять!

***

Ненавижу Бунина! Сходу, с первых же строк с макушки до пяток мою душу охватывает праведный гнев босяка! Ну жили же люди! Скакали на лошадях, тискали служанок, волочились за чужими женами, сестрами не брезговали! Сплошные ананасы в шампанском! Что будут жрать назавтра их не колышило! И чтобы они сидели как я за мелким столиком напротив тетки с грудями до пояса — оно и в дурном сне им привидеться не могло! Да! Господа не искали, куда деть ладони, не упирались дрожащими ногами в чужие коленки. Не ужасались интимному понижению тона торговки, что подается так близко, что видно ниточку влаги и серебристые волоски над губой... на боевом расстоянии, ровно для поцелуя! Как вам такое, господин лауреат?!

Это я вам скажу, точно не Бунин.

***

Нет, наш роман был бы чистым мазохизмом. Да и не случилось бы романа, так, разовый перепих, где каждый надеется на свое. Утром она сделает вид, что мы сошлись по любви, и намеки на ништяки ее не касаются. Да-да, те самые намеки, которые она развивала, кружась со мной в медляке в огнях ресторана. Те самые жалобы на мою несостоятельность в части финансов. Не я ли радостно слышал, что «все поправимо, а деньги — вода»? Нет, утром она и ухом не поведет. А ты будешь беситься, зачем мучился с закрытыми глазами, воображая в ладонях попу супермодели с ногами от ушей. А поздно, батенька, первый шаг сделал ты! Ведь эта, подсобка, груди до пояса, общая атмосфера сводничества — это же НЕ шаг? Это же НЕ приглашение? Люди на работе, не правда ли? Мы же полчаса про отгрузки бакланим?

Натали не сводит ожидающих глаз.

Или здесь иные расклады?

 

А главное беда, у меня доктрина, что толстомясые никому не нравятся. Вообще. То есть, в принципе. Это установка, что хуже всего. Потому что она неверна. Я же видел кино, где чернокожий амбал спрашивал в борделе, есть ли у них «негритянские мамки». Такие большие, сальные, кривоногие, с огромным багажником. И он желал именно толстых, и, значит, принцип, что они не могут нравиться — липовый? И влечение к мамкам возможно?

«Возможно, но только если ты негр» — говорил я себе час спустя, перепрыгивая свалявшийся тополиный пух на трамвайных рельсах.

А чем я не негр? — переспрашивал я, — Чем не невольник? Ото всех завишу, ничего не имею. Да, либидо как у Бунина, тоже хочу иметь регулярный секс со служанкой, и слышать в ответ на приглашение в ЗАГС: «не надо нам официальных отношений, вы же барин!» Но это в житейском плане, а в сексуальном-тонет! Почему на мне отдохнула природа, что тут за кара?

М-м-м-ых!!!

Дайте мне полноту негритянского бытия! Дайте же, дайте!

Нет, не дают. Не нравятся мне пышки — коробочки. И даже упоительные моменты самозабвенной страсти, когда телам плевать на размеры, — нет, они не отменяют предубеждения. Хотя по-человечески я не в претензии! Особенно к тем, кто в аптеках! Они все либо в разводе, либо в гражданском браке, что тоже не Бунин. Невестились конфетно-букетно, потом залет, декрет, гормональный сдвиг, разнос вширь, плюс работа сидячая. Рост интеллекта, деньги, понятный апломб: «я зарабатываю, а ты трутень», и предсказуемо муж мажет лыжи. Кому нравиться жить с таким отражением в зеркале?
Грохнула дверца вагончика. Тряся седым чубом, с куцей метелкой вышел наш староста.

— Разве что прапорщикам, — я привстал, и снова сел на стул. Закрыл глаза.

Хотя с причастием можно было заканчивать. «Я тоже хочу быть барином и иметь бесплатный секс со служанкой». Само? Само.

— Пожалуй, есть и причастие.

Взял с капота лист бегунка с планом обряда. Возле последнего слова «причастие», поставил жирную птичку.

Причастие — V

День как день.

И день никак день.

Ни ниточки, ни клубочка.

Ни милой дарить, ни дорогу искать.

А что? А крылья вязать

Чему? Да причастию.

Хочу жить вольно, богато.

По Бунину!

Это — лебедь седьмой.

— Утоли мои печали, Натали, утоли мои негритянские печали.

Сажусь на стул. Приваливаюсь спиной к стене. Закрываю глаза. Приятный холодок проникает через футболку. До двенадцати еще есть пять минут... Подремать?

Стоп. Я же собирался причащаться журналом. Я же в Первополетске обещался не мучиться с Буниным, а поискать в толще формул свое... чтобы крикнуть... А-а-а! Блин!

Снова ошибка!

Закрыл лицо руками. Затылок больно коснулся корявой цементной жилы между камней.

А, впрочем, не все ли равно? После этой ночи?

Я взял бегунок, неторопливо скомкал его до плотности снежка, снял с лобового стекла другой лист, отработанный этап обряда, скомкал их вместе, полил чаем из термоса. Подбросил в руке — хорошо. И пошел к серому вагончику, пиная камешки под бампера. За стеклом видна чубатая фигура старосты. Не доходя десять метров до урны, останавливаюсь и прицеливаюсь.

— День как день.

Делаю шаг вправо.

— И день не как день.

Стекло задребезжало. Староста привстал за столом и стучит пальцем в стекло!

— Гуси-лебеди, птицы смертные, полетите в Лебедянь свою запретную,

Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь...

Я швыряю «снежок» снизу вверх.

Бух-бух, хлоп-хлоп — в роще выбивают скалкой коврик. Мне кажется, что это лебеди хлопают крыльями.

— принесите сказочку заветную...

«Снежок» взмывает вверх — и жизнь моя на листе от старого прайса лебяжьей стаей лебяжьей взлетает над крышей вагончика к небу и там остается.

А бумажка падает рядом с урной.