Выше ноги от земли

Всё ржавое, помойное, выворачивающее наизнанку глаза. Песочница на краю пропасти. Мы, сопливые пацаны, орем: «Выше ноги от земли!» И я бегу, цепляясь за сломанные качели, за спину очкастого Витьки. А потом — оп! Не держусь. И всё. Не падаю. Висну. Над грязью, окурками, битым стеклом. Воздух. Вонючий, пыльный, но — подо мной. Витька орет: «Чего встал, дебил?!». А я не стою, я вишу. Вишу! Задыхаюсь от ужаса и восторга. Смейся, Витька, смейся. С этого дня я — король песочницы. Непобедимый.

* * *

Корпоративы. Зал пахнет кислым — шампанским, перегаром, ядовитым потом служащих и прислуживающих. Я выхожу. Музыка — тупой бит. Тупой, безмозглый, пробивающий башку бит. Мое лицо — два черных потока слез из театрального грима. Стриптиз? Ну, типа. Сбрасываю пиджак. Рубашку. Торс — такелаж, покрытый тушью. Я стараюсь расслабиться, поймать ритм, и снова расслабиться — в движении. Танец голода и отчаяния. Шепчу сквозь зубы: «Выше ноги от земли!». И — отрываюсь. На сантиметр. На пять. На полметра. Тупая боль в костях. Паришь, ублюдок. Бабы в декольте до пупа хрипло орут: «Ого!». Одна шлепает меня по заднице липкой от мартини ладонью. «Кайф!» — кричит другая, и капли ее коктейля попадают мне на босые ступни. Аплодисменты похожи на шлепки. Вялые. Стыдные. Они уже обсуждают, как поедут в караоке после этого цирка. Я — фон. Я — аттракцион. Собираю свой дерьмовый реквизит — пиджак, рубашку, которые сбросил перед полетом, собираю по кускам свое странное разбитое тело. Ухожу. В душ. Вымыть это все.

* * *

Курортный клуб. Те же пьяные лица, только загорелые. Больше блесток. Больше гламура. Танец. Левитация. Они фоткают на айфоны, жуют, орут: «Виски!» Жарко. «Вина! Да не чилийского, придурок».

Через громкоговоритель визжат: «Дамы и господа! Удивительное, зрелище, потрясающее шоу!»

Шоу — мое второе имя.

Выше ноги от земли!

Я — живые обои. Фон для их жвачки. Собираюсь. Усталость костей. Тупая боль. Вечная тошнота от этого дерьма.

— Подождите.

Тоненький голос. Девчонка. Глаза — слишком большие. Слишком реальные что ли. В этом море стеклянных рыбок.

— Я... я смотрю не в первый раз. — Она сжимает сумочку. Бесполезный жест. — Вы... вы правда парили? Не тросы, не лажа какая-то. Честно. И это... — Она ищет слово, щеки розовеют. — Красиво.

Я гляжу на нее. Сквозь нее. Отвечаю, но, получается, всхлипываю:

— Правда.

Отворачиваюсь. Да кому, твою мать, это надо? Красиво. Ха. Красиво — это когда не тошно от себя по утрам.

* * *

Пляж. Песок под ногами холодный. Ночь, море шумит, как кровь в ушах после драки. Мы лежим. Она и я. Странная девчонка, увидевшая не трюк. Ад. Она увидела ад.

— О чем? — спрашиваю. В горле наждак.

— О странном. — Она тоже смотрит в темноту, где не разберешь — море или небо. — Как появились моря. Может... может, это слезы. Всех. Океаны слез. Так много боли.

Прибой. И этот вечный гул в костях. Вращение. Девчонка явно отлетевшая. Я молчу. А что мне, кивать в темноту?

— Зачем? — Она поворачивается. Её глаза встречают свет луны. — Зачем ты это делаешь? Показываешь чудо им? Этим? Им похрен.

Я смотрю на звезды. Если это дыры в ткани вселенной, то какой же за ними свет?

— Телефонная будка. Где-то в Мохаве, в Калифорнии, стоит телефонная будка. Посреди, по-честному, нигде. Для шахтеров. Шахты давно закрыты. Людей — ноль. Километры пустыни. Но нашелся один, один долбанутый. Звонил. Ждал. Пока не ответили. — Я давлю сигарету в песке. — Иногда... ищешь хоть что-то. Знак. Что жизнь — не просто набор калорий для продления агонии. Я ждал. Того, кто увидит. Хоть одного.

Хороший вопрос. Зачем.

— Это какой-то эксгибиционизм. Или мазохизм. Честно. Не могу не показывать. Как будто весь мой смысл в этом.

Она выдыхает. Тихо.

— А меня... меня укачивает. Даже во сне. Чувствую все время это движение, что Земля — вертится. Солнечная система — мчится куда-то. Галактика... Всё это... несется. Бесконечно, постоянно, каждую секунду. И я падаю. Всегда падаю. Все время оказываюсь на краю, только края нет, он везде, внутри и снаружи одновременно.

Удар по ребрам кувалдой.

— Врешь. Чтобы не было так стремно одной? Или это типа для поддержания разговора? Ха. Не надо.

Она молчит, и меня несет:

— Тошнит. Каждый. Божий. День. Больно в костях и зубах, трансформаторная будка под кожей.

Она смотрит на меня. Совсем не видно белков. Ей же до усрачки страшно. Она медленно, стесняясь, как показывают что-то постыдное, разводит руки перед собой. И между ладонями рождается свет. Теплый. Маленький, как искра от сигареты. Искра разрастается. На ее лице покой, хотя оно окунается в огонь. Мы смотрим в этот свет. Мой гул в костях стихает.

— Это больно?

Она кивает, не отводя глаз от света.

— Как ожог. Только изнутри.

Я смеюсь, нет, лаю как больная собака.

— Просто охренеть. Ты светишь, я левитирую. Чудеса, мать их.

Свет гаснет, и темнота наваливается мокрым одеялом. Снова накатывает гул.

— Покажи еще!

Она снова разводит ладони, огонь вспыхивает быстрее. Я встаю. Спина как бетонная плита.

— Свети, Светляк. Свети как в последний раз, а то упаду. И сдохну тут. И тебе будет стремно одной.

Выше ноги от земли!

Электрический разряд по позвоночнику, меня колотит об воздух. Она смотрит на меня, а я вижу тени. Вне фокуса. Тени гуще ночи — аморфные слизни — движутся на краю пятна света. Шепчут. «Падай...». Они ждут. Как голодные псы у мясного прилавка.

Я падаю на песок как мешок с костями.

— Это еще что, мать твою? — Кричу.

Она щурится в темноту и вздрагивает. Трясет головой.

— Они приходят на свет? На тепло? Нашла подружек, Светляк. Поздравляю.

Свет гаснет, и тьма наваливается мгновенно.

— Как мухи на дерьмо. Ты их зовешь светом, поняла?

Она говорит:

— Я видела их вокруг тебя тоже.

Мы стоим лицом к лицу — два уродца на краю мироздания. Я первый отвожу взгляд, туда, где бьется о берег море. Гул. А теперь еще этот шепот в темноте. Кажется, мы — магниты для кошмара.

— Ну что будем делать, Светляк? Искать таких же долбанутых как мы? Соберем цирк уродов, станем давать представления, озолотимся. Нет? Просто будем греть друг друга пока нас не сожрали? 

Я чувствую, как она утыкается лбом мне в плечо. Да.

* * *

Вместе.

Мы с Полиной называем его Боря Луковые Колечки. Пахнет он всегда пивом и луком. На воротнике рубашки вечный потный ободок. Даже когда мы в Нижневартовске выступали, даже там он потел и вонял. Но Боря Луковые Колечки умеет доставать деньги. Из нас. Из наших проклятий. И ему плевать как мы это делаем. Это гастроли — и всё.

Душно. Клуб с названием «Экстаз сирен». Экстаз, сука, сирен! Это огромная бетонная коробка с липким стеклянным полом. Передо мной было какое-то шоу с петардами. В воздухе смесь запахов пороха, парфюма и похоти. Три П. Шелковые рубашки с отлетающими пуговицами на пузах, силиконовые сиськи. Нас ставят на подиумы. Я — в джинсах на бедрах и в тату, Полина — в платье, переливающемся чешуйками света. Я нарисовал ей такие же слезы тушью как себе. Она долго смотрела в зеркало, потом сказала: «Это то, что надо». В ушах еще шепот Бори: «Андрюха, над головами лети! Чтоб твоя тень падала на их рожи! Полинка, жги! Ослепи этих козлов!». Полина цедит: «Может, я просто сожгу тут все к хренам?», Боря ржот.

Музыка — техно. Полина жжет. Разожгла пламя и застыла на платформе. Я танцую. Танец — это всегда большая часть шоу, говорят, я танцую как боженька. И вот я уже парю. Каждый сантиметр вверх — гвоздем в позвонки. Пара кабинок гостей ездит по воздуху на тросах. И шепот тварей «Слишком низко... Выше...». Кажется, их стало больше. Тени скользят среди толпы, лижут пролитый на пол виски.

Мимо Полины проезжает губастая блондинка, она визжит из кабинки: «Ярче, сучка! Хочу загореть!». Трясет кулачками. «Выше, тварь!» — мужик с багровым лицом швыряет в меня стакан, лед режет мою щеку, стакан разбивается рядом с платформой Полины, брызгает осколками, она вздрагивает. Чернильные слизни ползут к ней.

Гримерка.

Я танцую с толчком — желчь, вода, кровь. Кажется, я прикусил язык. Потом Полина в одних лифчике и трусах молча обрабатывает перекисью мой порез на щеке. Вваливается Боря.

— Ахеренно! Они в восторге! Один лысый — который орал — дал пять сотен лично! Андрюха, на лекарства! — сует мне зелень мятых купюр.

— Следующий заход — «Небесные тела» в Казани. Для особого клиента. Там бюджет — капец! Андрюха, ты будешь парить голый, но в блестках. Полина... — он косится на меня, — ну тоже что-нибудь придумаем. Эзотерику какую. Чакры, дорого!

— Остынь. — Я уже даже не психую.

Боря Луковые Колечки хлопает меня по спине — боль! — и уходит, оставляя вонь лука.

* * *

Теперь это не просто боль. Каждая левитация — будто кто-то ворочает ржавой пилой по моим костям. Мышцы горят кислотой. После выступлений — трясет. Как алкаша на дне. Голова — чугунный шар. Гул стихает только когда Полина зажигает. Шепот... я стараюсь не слушать.

Они не просто сгустки тьмы. Они оставляют следы. Мокрые, бензиновые пятна на полу после шоу. Запах гниющей плоти. Иногда, в темноте гостиничного номера, я чувствую, как что-то холодное и скользкое трогает мою ногу. И исчезает. Она просыпается с синяками на запястьях. Как от пальцев. Они становятся плотнее. Реальнее. Иногда в их бесформенности мелькает что-то похожее на рот. Беззубый. Черный. Он шевелится в такт шепоту в моей голове.

Я вижу глаза людей — стеклянные шарики с трещиной страха внутри. Я вижу, как их смерть уже ползет по ним. Темные пятна под кожей. Запах тления сквозь парфюм. Я лечу над бойней. Над будущим гниющем мясом. Тогда я ору с высоты. На их «ого!» и «вау!». Боря потом недоволен: «Не выпендривайся, придурок! Лети молча!»

Я валяюсь на матрасе крошечного гостиничного номера. Мы опять в какой-то дыре, куда деваются все деньги? Каждый мускул — отдельный очаг агонии. Она сидит в углу. Руки обхватили колени. Слизни с мокрым звуком шевелятся в темных углах. 

— Что-то их все больше. Твой персональный зоопарк, Светляк. Ты их кормишь. Своим светом. Хреново кормишь — злые они какие-то.

— Закрой рот. Ты сам их притягиваешь. Своей гнилью внутри. Ты ненавидишь всех. Себя. Меня. Потому что не можешь прекратить.

Это было непросто, но я сел.

— А что еще делать? Стать одним из тех, кто мне противен? Обычным? Я этого не умею. Не хочу.

— Ты не пробовал, — она говорит тихо.

— Но для чего-то я умею это! И ты. Зачем это? Левитировать над лужами, зажигать духовку, чтобы пожарить сраную курицу?

Полина кричит:

— Твари жрут нашу боль! Хватит! Хватит уже!

— Я больше ничего не умею. Ни. Че. Го.

Это вранье. Просто мы должны что-то ну... противопоставить этому долбаному миру. Этой пошлости. Когда я начинаю мнить себя мессией, мне самому хочется себя избить.

Она много раз уходила и возвращалась. Я не мог прекратить, а она — уйти. Она знала, что мне легче с ее светом. Мучаю ее. Мы нужны им, мы оба. Тварям. Им нужно что-то, что у нас есть, она права, а я — конченый наркоман.

Только мокрые звуки в углу и глухая дробь наших сердец. Боль. Страх. И дикое, неконтролируемое влечение. К единственному человеку, который понимает. К единственному, кто так же проклят. К единственному, кого можно ненавидеть и желать одновременно.

Это не любовь, это война. Рукопашная на матрасе. Грубо. Зубы, когти, мы выпускаем своих зверей. Я сжимаю ее запястья, она царапает мои плечи. Я чувствую пекло ее кожи под пальцами. Мой гул стихает, превращаясь в низкий стон облегчения. Вспышка света озаряет номер, на секунду показывая почти неразличимых слизней. Потом — темнота. Тишина. Запах секса. Два трупа после катастрофы.

— Надо валить. Пока Боря не загнал нас в гроб с блестками. Пока эти твари не решили, что мы уже созрели, — она обнимает меня.

— Куда? В пустыню? А что. Там тихо. Там ничего нет. Даже этих тварей. Наверное.

Мы молчим.

— А если они везде? Что если они часть этого всего? — она машет куда-то рукой в темноте.

Мы всегда говорим в темноте. Днем мы спим, а ночью работаем и говорим.

— Тогда хоть помрем в тишине. Без аплодисментов.

Мы смеемся.

* * *

Абзац. То есть подземный бункер-клуб «Абзац». Боря беснуется, швыряется деньгами, но я решил — это последнее выступление. Сборище сверхбогатых ублюдков, пресыщенных всем, им нужно экстремальное. Я буду левитировать над бассейном с кислотой. Так мне сказали, и я не уверен, что кислота ненастоящая. Полина должна гореть на максимум. Я смотрю на моего печального Пьеро в белом балахоне, она смотрит на меня. Что видит она, плачущего безумца?

Индастриал режет мозг.

Борин визг под потолком: «Самый опасный трюк! Без страховки! Необъяснимые возможности человеческих организмов!»

Выше ноги от земли!

Я взлетаю.

Боль. Слизней здесь много. Они капают со сводов как смола, ползут каплями черной ртути к бассейну. «Упади на нее... погаси...». Пар из бассейна обжигает легкие. Полина на хрупкой платформе посреди бассейна. А под ней кислота. Зрачки во все глаза. Огонь разгорается, она остается в нем неопалимой. Толпа орет: «Ярче! Выше!», «Да падай уже!». Боря где-то внизу размахивает руками. Шепот «Давай...».

Твари собираются у бассейна. Я вижу, как одна из них заползает на платформу. «Убей свет!». Все сливается в одно — боль, свет, ненависть. Я чувствую, что могу управлять падением. С любой скоростью. Я пробую снизиться — контроль это приятно — и останавливаюсь. На лице Полины — ужас. И я кричу, кажется, громче музыки: «Свети, Светляк! Свети для меня!». Делаю ей знак. Она кивает. Я падаю. Но не на платформу к ней, а в гущу слизней. В падении я швыряю Полину из бассейна. Всплеск кислоты одновременно с ослепительной вспышкой света немыслимой силы.

 

Дым, гарь и вонь. Электричество вырубилось. Я не вижу слизней, их нет. Не вижу и не слышу их мокрого скольжения, их шепота. Бассейн пуст — кислота просто испарилась из-за огня, вернее, они нейтрализовали друг друга. Судя по тому, что стены клуба не полыхают. Кажется, я сломал руку. Я лежу на полу на дне бассейна, кожа дико болит от химического ожога. Но я жив. Мы живы. Полина обшаривает меня дрожащими руками. Люди в ужасе и восторге лезут к выходу — они получили свое шоу. Боря Луковые Колечки орет что-то про страховку.

Полина помогает мне встать. Я встаю и понимаю, что боль и трансформаторный гул в костях исчезли, осталась только обычная человеческая боль от увечий. Впервые с детства. И дикий гвалт в зале воспринимается как тишина.

— Свет. Твой свет погас?

Она спокойна. На лице — сажа.

— Он сделал свое дело. Как и твоя левитация, думаю.

Я прислушиваюсь, бормочу свое заклинание. Похоже на правду.

Мы выходим из бункера, не обращая внимания на крики. На улице — рассвет. Обычный, городской. Я останавливаюсь, смотрю в серое небо. Вдыхаю. Выдыхаю. Без гула. Без тошноты. Просто пустота. И реальные, надежные камни мостовой под ногами.

Где-то там, в бездонных наутилусах космоса, вращаются миры. Где-то в пустыне Мохаве, быть может, все еще стоит та телефонная будка. Но здесь — только новая пропасть. Она начинается прямо здесь, у края тротуара, уходя в темноту переулка, в бесконечность обыденности.

Мы идем. Два обычных человека в странном гриме, она — в балахоне с длинными рукавами, я — с черными крыльями пошлости за спиной. Без дара. Без проклятия. Просто люди. Остается узнать, будем ли мы нужны друг другу без чудес.

— Что теперь? — спрашивает она. — Ну, кроме первой медицинской помощи.

Ее голос непривычно мягкий.

— Телефонная будка, — хриплю. — В Мохаве. Может... там никто не ждет чудес. Ни настоящих, ни поддельных трюков.