cказка#2
«Мертвый котенок,
он остаётся терпеть
и наблюдать…»
***
«Чистота — лучшая красота!»
Девочку Октябриновича изнасиловали бутылкой¹. А мою Лизу — блядским зеркалом, а до того — традиционно, погаными семижильными болтами, выродки из соседнего двора. Заловили хитро в конуру свою девственницу и мучили, очумев от запаха крови, без остановки.
«Мне так бы хотелось, хотелось бы мне
Когда-нибудь, как-нибудь выйти из дома —
И вдруг оказаться вверху, в глубине,
Внутри и снаружи, — где всё по-другому!»
…так хотелось, так хотелось, и ты сбежала. Но о маршрутном листе позабыла, не знала вообще, что такой бывает. Не знала, что нужен план. Заблудилась сразу. Забрела сразу в бурелом. Оступилась у первого же буерака. С первого же крутого оврага кубарем скатилась, порвалась и поломалась, до основ.
Теперь вот пустая, онемевшая, с вынутым механизмом, кукла. Сидишь в своей комнате, гоняешь по кругу треки из заезженного в десятом плейлиста. Что там у тебя?.. Что-то миленькое? Седативненькое? Аглицкое стопудово.
«Ordinary world»?.. Kate Bush что-то? «Japan» или «The Cars»?.. Сентиментальное, ньювейвовое. То, что унесет ненадолго обманчиво туда, куда ни за какую жертву не вернуться. Не вернуться и отдав, как русалочка, подводной ведьме в уплату язык.
Прикладываешь к подбитой скуле тампон с троксевазином. Не беда, за неделю сойдет стопудово.
Ты не плачешь. Почему ты не плачешь, Лиз?
Том Йорк, вот он бы справился, раскачал бы тебя на облегчающую боль эмоцию, но, блин, любовь твоя «The Bends» выйдет лишь в следующем году.
Милая, если бы я мог послать к тебе защитника. Халка Хогана, которого слепил из пластилина в пятом классе на изо. Я сделал его рельефным, с бицепсами, с банданой и с усами, со всей хуйней, ага, а-ха. Штаны ему из фольги сделал и жилетку. Получил за него пятёрку. Водрузил на полке, к приятелям подселил.
Милая, если бы я мог послать к тебе защитника. Халка Хогана?.. Ты б, может, расплакалась. Если не от горя, то может, от радостного изумления? Халк вышел прикольным. Немножечко, но он спас бы тебя. Ну хоть толику облегчающей боль эмоции подарил бы.
Лиз, милая, если бы я мог стать тебе защитником. Но я младенчик еще. Школоло и эгоистик. Мне всего-то тринадцать, и помимо школьной программы, учеба, чтоб ты знала, дается мне легко, я беспрепятственно и, а-ха, не помня себя, изучаю своё тело. [Честно, я уже в двенадцать лет всё-всё про него узнал.]
А ещё меня прёт от фантазий, от сочинительства. [По-серьёзке это развёртывается в пятнадцать. В которые мне, как и тебе, да хоть бы сожгли меня на инквизиторском костре или натянули на кол в средневековье Жулавского, не вернуться.]
Лето. Жара одуряет. Плющит, загоняет в ванную. Мама уехала на дачу к подруге. Я сижу в пустой квартире, на звонки не отвечаю, на улицу не выхожу, днями нежусь в прохладной, пенной и ароматной воде, читаю. Ночь отдаю фантазиям. Отдаюсь им. Опасаясь спугнуть, музла не врубаю, ожидаю в тишине. По-разному случается: или засыпаю, или до утра фонтанирую от ахуенности забравших меня сюжетов и картинок. Что-то записываю. Листки складываю в ящик стола. Там целая стопочка набралась уже…
Чертовски, блять, несправедливо, что у тебя на трогание себя — табу.
Мать ворвалась однажды в комнату, где вы с подружкой Машкой, хихикая, разглядывали себя топлесс и рисовали девушек, танцующих канкан без белья. Взбеленилась от незатейливых подростковых шалостей мать. Выгнала Машку. Выстегнула твою «дурь»:
— Ну что у тебя бешенство матки, что ли?!!
Фигасе, мать у тебя полицай.
Такой взвинченной и удрученной ты никогда её не видела. Всегда к тому ж считала другом. И тут вдруг на тебе — куцый нелепый истошный запрет. Но сколь ни нелеп запрет, мамина воля непрекословна. И в этот раз, словно по взмаху блядской волшебной палки, тебя традиционно парализовало и руки твои отсохли. Что-то всё-таки было, что-то таилось в вашем с матерью прошлом. И это что-то не банальное прилюдное «ремнем по попе за проёбанные в школьной раздевалке мокасины».
На исследованье эрогенных зон, на мастурбацию — табу, блять. Фантазийный же опиум — в свободном доступе и в любой дозе. Шкафы призывно пухнут. Авторов море! Затейников, волшебников, натуралистов, философов, фантастов, педерастов, романтиков с большой дороги. В доступе все — бери любого. А они возьмут тебя, и будет тебе взаимность! Физик ваш смеётся. «Книги, — говорит, — счастье несчастных». Но ты берешь. Набокова и Мопассана, Маркеса и Борхеса. Диккенса и Харди. Гюго и Флобера. Гамсуна и Моэма. Уальда, Сологуба, Воннегута. Бронте! По с Дрюоном. А-ха, Дрюон жёсток, пиздецки суровый дядька!..
В школу кто-то из одноклассников притащил Лимонова. Кончаешь Эдичку безмятежно дома в обед за общим столом. Завтра эту магическую книжульку у тебя подрежет ваш молодой и любимый классный руководитель, договорились же.
А ночью по «Русскому Видео» дают golden hits, 18+ крутоту крутят. Смотрите всей семьей. Но на показе «Nine ½ weeks» отец с братом деликатно сливаются. Впитываешь с мамой вдвоём. Впечатления сильные, но разве ж это секспросвет. Да и «Twin Peaks» [вся старшая школа залипла], как ни крути, а-ха, не запихнуть в определение.
Ну ладно, ну пусть. Хоть такой. Заочный такой, отрешенный. Подменяющий. Искажающий. Ну чтобы хоть толика прямой пользы от него такого вышла! Не, Лиз, не было в том пользы! Фьюжн был. Сплав красивого и жестокого, сладкого и опасного, загадочного и наркогенного. Для того, чтобы, повзрослев, снять собственную такую киношку, для упоротого, для natural-born киношника — самое то, подспорье, но как рецепт и схема, втиснутые в real life, — непригоден ведь. Убийственен даже. В сцепке, прислоившись к нашему диагнозу, такой вот рецепт — билет в омут.
***
…Милая, годы, грёбаные долгие годы пройдут, прежде чем я смогу хоть немного зализать твои раны…
…они знали твоё тело, лучше, чем знала его ты. [Ты, выходит, вообще его не знала.] Они отлично знали твоё тело. Управляли им, тобой, как хотели. Разложили, вскрыли и драли по очереди, жадно. А ты кроме поскуливания жалостливого ничего выдать не могла. В конце концов, на ухо вожаку шепнула, что не совсем всё-тки совершеннолетняя; «мне, — шепнула, — семнадцать, а тебе тридцать пять, жена у тебя, ребенок, отпусти или заявлю!» Как же он тогда тебе вмазал! Искры из глаз высек. Да думала, глаз вытечет!
Говоришь, и сумасшествие вспыхивает в глазах, и истерические нотки слышатся в голосе. Настасья Филипповна ты!
— …высадили меня, короче, у моей парадки. Жалким задроченным, в кровавых трусах и с фингалом на пол лица, подранком. Убожеством, Лёша, конченым.
— Лиза, нет! Я вижу тебя молодой, да, очень. Но очень красивой птицей. Это не было убого. Ты не казалась убогой и жалкой. Даже если вот так, вот так зверски уничтожать красоту, она не перестаёт красотою быть. Ну что ты? Ну не плачь… Лиз, милая, не плачь…
— Ну дослушай же, господи! — Отстраняешься, отводишь мои руки, плачешь. — Самое жуткое во всём не то вовсе, что кто-то трахнул меня против воли моей. Кто-то бы меня рано или поздно всё равно ведь трахнул, правда же?! По моей и нежно, но с неизменным, с тем же точно результатом, тою же кровью на трусах, аха-ха-ха… Жутче то, что не могу вспомнить, был ли кайф. Вдруг был? Вдруг мне это понравилось? Вдруг хоть и сквозь стыд, страх и боль с тошнотой, но — приходнуло. Вдруг они мне доставили?.. Почему я не помню, Лёша? Почему хочу вспомнить?
— Лиза, это ад. И из такого ада ты чистая вышла. А это много!
Ну что же это я такое несу всегда, а? Но это искренне. От самого моего безобразного сердца.
— Чистая? Это я-то? Я, которая даёт направо и налево, без резинки и злостно подбухивая? — Со злым недоверием и болью злой смотришь прямо в глаза мне. — У меня ж наклейка на лбу или выжжено!
У тебя истерика:
— Use me! Еби меня и денег не надо!.. Была б содержанкой… Знаешь, в новом яростном и прекрасном нашем мире, в Рыночке, это бы меня очистило! Мокий Пармёныч не даст соврать, ха-ха-ха!
— Я ничто. А ты белая. Не пушистая, нет, тот ещё Ёж, но ты… ты белая! Лиза, ты Джедай!
— Ты идиот?
— Я котик. Хуёвый. Но твой.
…Милая, годы, грёбаные долгие годы пройдут, прежде чем я смогу хоть немного зализать твои раны…
— … я же сама. Сама пришла к ним. Своими ногами переступила порог их хаты. Радостная, в предвкушении. На диком таком, на самоподвзводе, веришь?! из машины выпрыгнула. На пороге могла б развернуться, и не бежать даже. Уйти шагом. Никто б не погнался. Но там, внутри, внутри сказки, на матрасе, оробелая голая, я была не я. Я себе не принадлежала. Но была собственностью. Их собственностью, куклой их, Лёша. Слов нет! Не могу осознать, что произошло вообще, как так получилось. Ужас, реальный, Лёша, и грандиозный, и оттого ещё, что не могу осознать и описать себя в том. Слов нет, Лёша!.. Девять лет прошло, а слова не родились. Только одно: я там и осталась. На грёбаном, как ты говоришь, матрасе, с хуями их, пальцами, языками в теле моём.
— Лиза, Лиз, ну погоди, успокойся, милая. Ну хочешь я? Хочешь найду слова? Хочешь опишу тебя? Для тебя? Если тебе легче станет, хочешь?.. Филолог я, ёпта, или где?! — Пытаюсь хоть немного тебя утешить и рассмешить. — Или давай лучше про нас сочиню, красивое, чувственное, сентиментальное, Лиза. О закатах и рассветах, давай?.. Скажи, ну скажи, чего ты хочешь, милая?
— Поцелуй меня, Лёшенька.
¹признался в прямом эфире