Клавдия

Я поднял телефонную трубку, набрал номер и звонкий женский голос на другом конце провода произнес: — Приемная директора института повышения квалификации. Представившись, попросил к телефону директора Клавдию Георгиевну и через минуту в трубке прозвучало энергичное, по деловому суховатое: — Да, Владимир Анатольевич, я слушаю вас.

Все тот же, хорошо знакомый мне тембр голоса, все та же деловая напористость в нем и, что-то торкнулось в моей груди, как будто споткнулось сердце. А ведь прошло уже более десяти лет с нашего последнего разговора с ней, накануне моего отъезда в Германию.

— Вы в Коломне? Рада буду вас видеть у себя, приезжайте, — продолжила она. — Хотя, нет, добираться автобусом долго. Я сама подъеду к вам на машине через час и заберу с собой. Куда вам удобнее, чтобы я подъехала?

Спустя час и с легким волнением в груди, я стоял на ближайшем перекрестке. Резко тормознул «джип», открылась дверца и я услышал: — Садитесь, Владимир Анатольевич.

Ах, как давно меня уже так не называли! За границей не принято по имени и отчеству.

Да, это она. Изменилась? Конечно. И конечно не в лучшую сторону. Раздобрела, лицо заметно обвисло складками, зашероховатилось... Но разве-ж я похорошел за это время? А глаза все того же стального оттенка, с искорками. С возрастом обычно выцветают голубые и синие, а у нее всегда они были цвета выцветших джинсов.

— У вас крутой «джип», сейчас это модно, — сказал я, чтобы сделать ей приятное.

— Да, мужики вот на мое день рождение скинулись и подарили, — как о ничего незначащей мелочевке, ответила она, давая этим понять, что находится в успешном плавании. Я не стал уточнять, что за крутые мужики дарят ей «джипы». Значит вписалась в новую жизнь. Кто-то из моих знакомых за эти годы скатился в прозябание, a она из партийной номенклатурной обоймы уверенно, как по накатанной дороге, шагнула в криминально-капиталлистическую. (

«Джип» мягко катился по городским улицам, мимо проплывали деревья, дома, люди... А в голове моей проплывали картинки прошлого.

Первая наша встреча. Пожалуй, лет пятнадцать тому назад. Нет, не романтическая, сугубо деловая. Я пришел устраиваться на работу в институт повышения квалификации, директором которого и была Клавдия Георгиевна (Клавдия, как мы, мужики, по-простецки называли ее), бывший секретарь горкома партии, бывший директор молочного комбината. Каким боком она, специалист молочного производства, соприкасалась со спецификой института? Да никаким, но — номенклатура!

Мы произвели друг на друга впечатление. Она — сухощавая блондинка, сорока (с хвостиком) лет от роду, впрочем, не оставивших на ее моложавой внешности глубокого отпечатка, и к тому же более, чем симпатичная. Особенно привлекали ее глаза стального оттенка, небольшие, но с искорками и приятной теплотой в них (как оказалось в дальнейшем, весьма обманчивой. Безобидные искорки легко вспыхивали молниями, а теплота так-же легко переходила в обжигающий гнев.).

Ну, а я? Тоже не плох был в то время: чуть-чуть за сорок, в меру упитан и мог (в отличие от Клавдии) козырнуть ученой степенью. В общем, меня оценили и приняли на работу, более того, в скором времени Клавдия предложила мне должность декана. И я согласился.

Да, «тяжела ты, шапка мономаха»! Но служба под началом женщины, бывшей секретарем горкома, со всеми вытекающими отсюда, ее горкомовскими привычками: самоуправством, нетерпимостью к «инакомыслию», авральным режимом работы..., пожалуй тяжелее! Тем более для меня, ученого «ботаника», привышего к деликатности общения, спокойствию научных кабинетов и приятному препровождению нормированного рабочего времени. Да, что там говорить...

И всплыл в памяти моей один из эпизодов (сколько их таких было и не счесть!).

Для, вновь прибываюшей в институт, группы слушателей, нужна была программа обучения. С этой программой я и пришел в кабинет Клавдии. Наблюдая, как она просматривает принесенные мною листки, я ощущал нарастающее в воздухе напряжение, как перед атакой.

— А почему у Елены Семеновны всего два часа занятий со слушателями, а не шесть? — Прозвучал ее вопрос, как первый выстрел. Я знал, кто такая Елена Семеновна, кадровичка из министерства, с которой Клавдия дружила, небескорыстно, чтобы быть в курсе министерских сплетен. (Вот, что мне, помимо прочего, недостает, так это то, чем Клавдия владела в совершенстве — умением заводить теплую дружбу с нужным человеком и легко обрывать ее, когда отпадала в нем надобность!). Что эта кадровичка могла преподнести, кроме скучного пережевывания рапоряжений и постановлений министерства!

— Клавдия Георгиевна, — мягко и доверительно «зашелестел» я. — Слушатели жалуются, что на занятих Елены Семеновны ничего нового они для себя не получают. В глазах Клавдии сгустились тучи. — А это еще, что такое? Почему вы, вместо четырех часов, ему поставили шесть? — С ударением на «ему» прозвучал следующий вопрос (обстрел продолжался!). Я знал о ком идет речь, об опытном специалисте, лекции его всегда были интересны слушателям. Но у Клавдии с ним были неприязненные отношения.

— Клавдия Георгиевна, — неосмотрительно занял я оборону (вместо того, чтобы сдаться на милость победителю!), — декан несет персональную ответственность за качество программы и вы хорошо знаете, если пойдут жалобы, кто окажется крайним.

И грянула тяжелая артиллерия!

— Владимир Анатольевич, ты дурррак! — Почти басом, с раскатистым «р» гаркнула Клавдия (оскорбляя своих подчиненных, она обычно переходила на ты) и в мою сторону, как подхваченные ветром, кружась и кувыркаясь, полетели белые листочки.

Человек я, полагаю, достаточно толерантный и терпеливый, но бывает — теряю выдержку и делаю то, о чем впоследствие сожалею. И сейчас мне стало ясно, если я скажу, что-то в ответ, это будет нечто оскорбительное. Я молча встал, вышел из кабинета, и, вернувшись минуты через три, положил на стол Клавдии заявление об увольнению по собственному....

Через полчаса у меня зазвонил телефон, меня пригласили зайти к директору. Клавдия сидела за столом, промокая платочком, что-то под глазами (или делала вид, что промокает?).

— Владимир Анатольевич, останьтесь. я прощаю вас, — сказала она. И «...так сладко тот голос звучал, как-будто восторги свиданья и ласки любви обещал!». Но более всего меня ошеломила конечно её фраза — «Я прощаю вас!». «Черт возьми», подумал я, «она превосходно усвоила французскую мудрость — «Если женщина не права, перед ней следует извиниться.».

И в этом была вся Клавдия! У нее напрочь отсутствовало чувство вины, сожаления о содеянном (а, если оно и появлялось, то исчезало, «как мимолетное виденье»). Мне кажется она искренне воспринимала нас, своих подчиненных, детьми, которых можно угостить конфеткой, а можно и высечь розгами. И дети после этого не должны обижаться на свою мамашу.

Но зато, как артистично она могла выразить вам свою благодарность (полагаю, не всегда искреннюю), как могла, умело облечь ее в изящную форму! Помню, однажды, в день 8-го марта, я подарил ей гвоздики, пять штучек. О, как трепетно приняла она эти скромные цветы, словно желаннейший для неё подарок, как нежно освободила их от целлофана, как, любуясь, осторожно положила их на стол перед собой! И таял в суровом мужском сердце иней обиды...

Да, она умела «обаять» и, со вкусом подобранным, стилем одежды, и мягким, переливчатым грудным смехом, и веселыми искорками в глазах и, наконец, своими «весомыми» женскими достоинствами. (Что это, природный талант или многолетняя выучка, приобретенная ею в горкомовских кабинетах?).

Какие «хитрые» кофточки надевала она порой! Нет, декольте их, само по себе, не было вызывающим. Но, сидя в своем директорском кресле (а мы, мужики, сбоку от нее, на стульях), она, как бы невзначай, наклонялась над столом и кромка декольте, оттопыриваясь, приоткрывала нашим плутоватым взорам миниатюрный бюстгальтер, слегка поддерживающий продолговатые молочно белые груди. Каждая из них, могла бы уместиться в моей ладони и полагаю не только у меня возникали подобные мысли. Клавдия ощущала на себе наши погорячевшие взгляды и ей это положительно нравилось. А нас это, как адреналин, взбадривало и выводило из скуки производственных совещаний. Она любила нагловато-откровенную мужскую лесть, как омолаживающую ее косметику и, если при этом её щеки и розовели, то не от смущения, от удовольствия.

По характеру поведения, я бы сравнил ее с волчицей — хищной, но заботливой хозяйкой своей стаи. Но не стаи волков. Какие мы волки? Так, мирные лабрадоры... . Волков же, своих возможных конкурентов, она вычисляла и наносила им беспощадные укусы. Сколько их отправилось зализывать свои раны в другие прайды!

Ну, а для нас, неконкурирущих с нею мужичков, у Клавдии свои «пряники» были. Тут и походы в рестораны, да не в общие залы, а в отдельные, для «избранных», где встречали нас не какие-то там официантки, а заведующие (в свое время многие из них получили свои должности из рук секретаря горкома Клавдии Георгиевны), и в сауны с бассейнами, и уютные «посиделки» вечерами в личной комнате Клавдии позади ее директорского кабинета, в милой атмосфере пушкинского «Путешествия в Опочку»...

Да, приобщился я чуток к «сладкой» жизни партийной номенклатуры. Все мы человечки, все падки, как мухи, на сладкое. Но скажу сразу — никаких таких оргий, не те мы, мужики, наверное были, не той «комсомольской» закваски, да и Клавдия «блюла» себя в нашей кампании. Не было в ней вульгарности, раскормленных вседозволенностью, партийных функционерок. И, возможно благодаря своей, от природы полученной женской нравственности, она не переступала границу, за которой начиналась распущенность.

Клавдия (не побоюсь повториться), по своему материнскому инстинкту (своих детей трое!) и нас воспринимала как детей, пусть и не родных, но, как бы, вскормленных ею. Порой обескураживающе грубая, вспыльчивая, но все же — родитель, к которому можно было прийти со своими «болячками» и поплакаться. И она выслушивала нас, и находила добрые слова сочувствия и, как человек «со связями», не отказывала в помощи.

Бывал я в кабинетах директоров, провонявших табаком, где разговоры с матом, «сальные» анекдоты, порою хмельной угар — как атрибуты доверия к тебе.

Но только в кабинете Клавдии, в общениях с ней (быть может, благодаря ее подспудному уважению ко мне, женской симпатии?), у меня возникало ощущение душевного комфорта, которое я никогда не испытывал в других кабинетах ни до, ни после... . Возможно и я доставлял ей подобное чувство? Ведь же не выгнала она меня, несмотря на мое явное неприятие ее «горкомовских» привычек. Я сам ушел...

«Джип» остановился у знакомого мне институтского здания. Какими большими и густыми стали деревья и кустарники вокруг! И почему-то вспомнилось название одного старого фильма «Когда деревья были большими», и повеяло вечерней прохладой на меня. По знакомой мне лестнице мы поднялись в кабинет Клавдии. Какая-то сумеречная пустота поселилась во всем здании, мистическая тишина, словно в средневековом замке, из которого выветрилось человеческое тепло (тепло моего времени!). И не было уже во мне ощущения того душевного комфорта, ради которого я и шел на эту встречу...

На обратном пути, в машине, Клавдия включила приёмник и откуда-то издалека приплыла песня в исполнении популярного певца: «Если хочешь идти — иди, если хочешь забыть — забудь, только знай, что в конце пути ничего уже не вернуть...».