4

Синичкин был доволен, ведь он занимался любимым делом — помогал людям. Делал он это бескорыстно, от доброты, от распирающего человеколюбия и чувства собственной полезности, от скуки. Вечер перетекал в ночь, блинным боком светила луна на крыльцо больницы, где Синичкин благодетельствовал медицинской консультацией пожилую женщину.

— Там, мать, смотри...

— Это чего это — мать-то? Мы ж по виду ровесники!

— Да просто говорят так, не важно. Так вот, там смотри как будет. Сначала газом усыпят. Потом засунут в твоего деда сразу две трубки, так? Да. На конце трубок ма-а-аленькие такие видеокамеры. Одну аккурат в туза заправят, вторую пустят навстречу, через глотку. И пойдут трубки каждая своей дорожкой, пока одна из них в рак и не упрётся. Да ты погоди охать, чего ты! Может и не будет рака никакого! Если нет рака, вот нет его, тогда в районе середины твоего деда трубки встретятся, доктора друг друга по камерам увидят, рукой друг другу помашут, ну, так принято у нас. Один скажет: «Доктор, а я вас вижу!» Другой ответит: «Анатомично, коллега!» Посмеются, порадуются, конечно, рака ведь не встретили по дороге, хорошо всё, и дед твой порадуется, если разбудят...

— Хорошо, если бы так. Ваши слова да Богу в уши! Пойду я что ли...

Но Синичкин жевал пальцами поясок сарафана собеседницы и не отпускал, ведь он мог рассказать ещё много полезного.

— Конечно хорошо всё будет, конечно! Ты только деда клизмой подготовь перед этим всем... процедурой. Чтобы камерам видно было. Вычистить, как говорится, из этих мест всю старческую тину-паутину. Да и после пригодится — чистый дед внутри будет, как новенький!

— Ох, и как вы всего столько знаете? Вроде простой охранник, а по полочкам разложили!

— Ну, простой — не простой, а опыт имею побольше, чем у некоторых. Сейчас как — старые доктора все на пенсии, так? А новые приходят такие, что за людей страшно! За страну обидно! В институте им учиться некогда — всё в интернетах просиживают штаны, в тик-токах своих задницами обезьянничают!

— И не говорите! Молодые — это да... Вот вчера в парикмахерскую пошла, Люда уже не работает, руки стали дрожать сильно — пьёт она. Но это и понятно, как не пить, когда невестка при...

— Э-э-э! Э-э-й! Алё! Вы... чё это?!

Освещённые где луной, где фонарями, со стороны морга двигались стройной колонной голые люди.

— Не, вы видали? — возмущался Синичкин. — Голые ходят по территории больницы! Как это понимать? Это же несанкционированный гей-парад! Сняли одежду и разгуливают по-настоящему! Толстяк ещё ребёнка на спине тащит, гад! Ребёнка! Эй, стоять!

Забыв про собеседницу, охранник уверенно направился пресекать.

— Стоять! Полицию вызову! Прибывайте ко мне полностью! — не жалея себя работал Синичкин.

Вдруг, когда до голых оставалось метров двадцать, кто-то положил ему руку на плечо. Синичкин резко отбил руку в сторону, развернулся...

— Тихо. Это мы.

Охранник узнал вечно недовольного Андрея из морга и зарёванную девчонку-врача.

— Пал Юрич, не подходите к ним.

— Да что тут у вас происходит?! Чего шепчете?

— Вы всё равно не поверите. Поэтому. Просто. Внимательно. Рассмотрите их.

Синичкин присмотрелся к гуляющей голой группе. Ребёнок, которого толстяк везёт — вообще не ребёнок. Какой-то хрен безногий, из спинного мяса хребет торчит. «Фу, мерзость. Но, жалко его. Сложно без ног», — подумал Синичкин. Другой шёл с дырой в голове, да ещё распоротый, с пустым животом. «Буэ, гадость какая. Но без внутренностей тяжело, это через вену питать его будут раствором. Бедолага.» Бледные. Голые. Странные. Страшные. Медленно брели со стороны морга. За ними патологоанатом. Да это же...

— Что, ковидные сбежали? — догадался Синичкин. — Поэтому близко подходить нельзя?

Таня нервно захихикала. Андрей хмыкнул.

— Мёртвые они.

— Это как это — мёртвые? Что-то не похожи. Мёртвые так просто не разгуливают, лежат себе, проблем не создают. Они спокойные, не хотят ничего — ни по улицам ходить, ни людей зазря пугать. Мёртвые — мёртвые!

— Вы это мне рассказываете?

Неожиданно, как вкопанная встала вся процессия мертвецов. Живые тоже встали поодаль в ожидании. Андрей продолжил:

— Вот видео, как они вставали. Посмотрите, раз не верите.

Пока Синичкин отвлекался телефоном и молчал, Таня спросила:

— Андрей, ну есть хоть какие-то догадки, что происходит? Почему они ожили? Зачем ведут себя так? Почему пахнут так непривычно... ну, приятно? Куда вообще они...

— Подожди — пахнут? Как пахнут?

— Совсем не так как должны. Не ты один мёртвые тела нюхал, знаешь ли.

Если бы Таня не заговорила сейчас о запахах, то Андрей и не обратил бы на это внимание. Теперь же вспомнил одну странность — когда он снимал видео в «холодильнике», то привычных ему запахов тел не чувствовал. Они не пахли ни хорошо, ни плохо — просто не пахли и всё.

— И чем они пахнут? — спросил он.

— Так сразу не объяснить... Я в детстве была в летнем лагере на море, там на пляже точно так же пахло — нагретыми солёными камнями. Ещё горячим ржавым металлом с пирса. Совсем немного тиной. Загорелой кожей. Там меня впервые мальчик поцеловал. С подружками ещё два года после переписывалась. Настоящее детское счастье...

— Ого. А у меня ничего такого.

— Это ты привык просто. Так что нам дальше делать, как считаешь?

— Тань... Тебе на дежурство не пора?

— Избавиться от меня хочешь?

— Нет. Ты устала. Перенервничала. Тебя больные ждут.

— Ну, знаешь ли! Ну ты и... — невнятным дёрганым жестом Таня обвела пространство, стиснула кулаки, развернулась и пошла.

Пару раз она оглянулась в сомнениях, а после её белый халат растворился в яркости больничного холла.

Андрей вздохнул с облегчением. Потом обернулся к Синичкину, тот уже досмотрел видео и с интересом слушал их с Таней частный разговор.

— Павел Юрьевич... — доктор хотел даже доверительно дотронуться до плеча охранника, но в последний момент рука отдёрнулась как будто сама.

— Пал... Это... Помогите мне.

— Помочь? С ними?

— Да. Я при Татьяне не хотел говорить. Если завтра вон того, без кишечника, назад не притащу, утром родне не сдам, то меня, наверное, того. Самого убьют. Или покалечат.

— Это те, что на чёрном крузаке к тебе приезжали, что ль? — догадался Синичкин.

Андрей кивнул.

— А, крутые пацаны. Я их даже без пропуска на территорию пустил. И номер твой дал. Чего тебя передёрнуло?

— Ничего...

— Слушай, ну давай, конечно! Порешаем твой вопросик, чё. На работе скучно, а тут вон — событие!

Доктор и охранник посмотрели на застывшую группу бывших людей.

— Мда... Помогу... Только как?

В это время мертвецы зашевелились. Будто по команде повернули головы направо, постояли так немного и снова пошли, сменив начальное направление.

— Равнение на пра-во! Шагом марш! — заулыбался Синичкин.

— Уходят, Пал Юрич! Уйдут же! — схватился за голову Андрей. — Живее, шуганите их!

— Чего-о-о? Сам шугани! У меня из оружия фонарь только! А если кусаться начнут? Пошли, пошли, давай! Действуй за ними!

С территории больницы вышли две группы. Одна шагала уверенно, построившись в строгую колонну. Другая преследовала первую, растерянно и в беспорядке. Первая двигалась в полной тишине, вторая — наоборот.

— Андрей, слушай, а ты куда ноги дел?

— Чьи?

— Ну, вон того, наездника.

— В морге, в холодильнике.

— А чего он их с собой не забрал?

— Не знаю. Не нашёл.

— Да не. По видео твоему понятно, что и не искали. Вон тот, старший, подошёл к безногому, так? Пообщались по-своему, безногий дергаться перестал, на толстого сел и спокойно поехал. А ноги, получается, оставили.

— Как они пообщались?

— Ты ж там был, Андрюш! Старший, который твой, без кишок и с дырой в голове, к каждому подходил, они по-своему как-то общались. Я думаю, он им пообещал чего-то. Раз ноги не взял, значит новые ему пообещали, точно!

— Кому?

— Безногому, кому! А тот и поверил, балда! Как умер дураком, так дураком и ожил! Я бы старые ноги всё-таки взял, а то новых вдруг не достанется. Потом можно и выбросить.

— Наверное, вы правы...

— Про ноги?

— Про общение. Они будто друг друга чувствуют. Связаны как-то. Может запахом?

— Что — запахом?

— Да... — продолжал размышлять вслух Андрей, — они запахом этим общаются. Таня... Татьяна тоже что-то такое чувствовала.

— То-о-очно. Точно! Вот ты сейчас сказал, и я сразу тоже почувствовал! Тянет от них чем-то нездешним... Травой скошенной, клевером, соломой ещё, навозом. В городе так не пахнет. Я когда со срочки в деревню дембельнулся, из автобуса вышел — сразу этот запах почуял, запомнил навсегда. Вот когда, Андрюш, кайфово было! Родителей повидал, родню, пацанов своих деревенских, девчонок!

— А потом?

— Потом побухал несколько месяцев, погулял — глядь-поглядь, а работы нету в деревне, нищета кругом. И поехал обратно в армию, на сверхсрочную, куда деваться. До старшего прапорщика дослужил за двадцать лет. Если б кто мне рассказал на срочке, что я в армии останусь — в морду б дал, так я службу ненавидел! Безысходность, мать её...

— Ого. А я ничего не чувствую. Запахов этих.

— Привык, а как же!

Несколько минут шли в тишине.

— Вот интересно, Андрей, как думаешь — все мёртвые ожили, или только твои?

— А? — вопрос вывел Андреея из задумчивости. — Сейчас новости посмотрю. Так. В лентах спокойно.

— Ну, значит это не конец света, так?

— Не знаю.

— Ни зняю — передразнил Синичкин. — Я тебе так скажу: когда мёртвые оживают — это плохо. Но ещё хуже — если наоборот.

— Как, наоборот?

— Когда живые умирают.

Синичкин замолчал, может, вспоминал о чём-то своём. Андрей тоже рад был помолчать и подумать об этой простой, но глубокой мысли, так неожиданно выданной ему напарником.

5

— Вы, я вижу, готовы поспорить! Что ж, нападайте! Молчите? А молчите вы, любезный, от того, что контраргументов у вас отсутствует! А спорите вы исключительно от любви к этому, образно говоря, виду спорта! Извините, я прервусь...

Чеба обратил мутный взор на пол, в кружках света от свечей стояли две початые бутылки дешёвой водки, валялись рваные куски чёрного хлеба. Тупо уставился на бутылки, выбирая. Схватил одну, сделал два глубоких глотка из горлышка. Поморщился.

— Вот как... Не ту выбрал всё-таки. Но это поправимо!

Из ореола тусклого света к себе в полумрак он выхватил другую бутылку. Отпил.

— Ваша как-то лучше идёт. Вы, надеюсь, не в обиде.

Закусил хлебом.

— Мы всё же говорили о закате культуры в целом. Будем честны — я говорил, а вы бормотали нечто члено... нераздельное, образно говоря. Но кто может объять её в целом? Я — нет, вы — и подавно. Не против спуститься до частностей? К примеру, только до литературы, даже ещё острее — до литературы в нашем посёлке! О-о-о! Вот это тема! Не является ли доказательством упадка культуры чтения то, что находимся мы сейчас в библиотеке? Что два года, как она закрыта и заброшена? Электричества нет. Книги отсыро... отсыре... сыреют. Меж тем вандалы — это вы, и маргиналы — это я, устраивают здесь всяческие, образно говоря, непотребства! Как вам такое? Секундочку...

Чеба выпил. Закусил. Продолжил:

— Здесь мы имеем: незаконное проживание — раз, мелкое хулиганство в виде рисунков и хаотичной перестановки книг — два, распитие спиртных напитков в особо крупных размерах — виновен, Ваша честь! Это три. И последнее по списку, но не по значимости — убийство! Да, господа присяжные заседатели, убийство — это четыре! Так кто же убил? Это я у вас как бы спрашиваю. Ну же, подыграйте. Так кто же убил? А вы мне отвечаете, что? Помните, как у Достоевского? Ну? Вспоминайте! Еще раз: так кто же убил? Отвечайте: «Как кто убил? Вы и убили-с...»

Чеба выпил. Закусил. Вытащил из груди убитого нож.

— Теперь хотите — не хотите, а придётся вас расчленять. Да-с. Деваться некуда, целиком такого, образно говоря, кабанчика мне не утащить, не спрятать.

Чеба выпил. Закусил. Начал снимать замызганную одежду с убитого.

— Интересное свойство — пью много, а пьянею плохо. Хотелось бы, знаете, перед всеми этими кровавыми мероприятиями нажраться хорошенько, чтобы к утру ничего не запомнить. А как-то не выходит... Да уж...

Чеба выпил. Ещё выпил. Закусил. Снял с книжных шкафов два больших куска плёнки, которая должна была укрывать книги от пыли, а укрыла пол от крови. Сложил в пакет снятую с убитого одежду. Перекатил труп на плёнку, перенёс туда же свечи, взял нож и по-деловому принялся отпиливать мертвецу руку.

— Зато представьте, — заговорил Чеба, не отрываясь от работы, — какую мы с вами сейчас составляем, образно говоря, жуткую картину. Со всей этой кровью и свечами. И представьте некоего зрителя, который эту картину увидит! Это же весь день тошнота, неделя энуреза и ползарплаты психиатру! Ха! Вы уж извините, что сам с собой болтаю, просто в тишине совсем уж... Жутко...

Чеба видимо нажал ножом на какой-то нерв, потому что отрезаемая рука задёргалась.

— Вы и после смерти не сдаётесь, да? Сопротивляетесь? Похвально, но бесполезно. Перестаньте уже дёргаться, мешаете. Быстрее закончим, больной — быстрее домой, образно говоря, пойдёте.

Чеба взял свечу и отошёл, чтобы выпить и закусить. Выпил. Закусил. Когда повернулся в сторону своего мертвеца, то увидел какое-то макабрическое действие, превратившись из, образно говоря, участника трагедии в её зрителя. Труп всё еще лежал, но при этом в нечеловеческом танце сучил ногами-руками и вертел головой. Как пытающийся встать со спины на лапки жук. Чеба вцепился в грязные свои волосы и смотрел не мигая. Пугающе шуршала плёнка в тишине.

— Да вы... Да ты... Сгинь, кадавр!

В ужасе Чеба попятился назад, упёрся в стекло. Мельком взглянул во что упёрся — в окно, тут же крутанулся к своему кадавру, чтобы не оставлять без присмотра. Но какая-то размытая, второпях увиденная картинка всплыла из подсознания. Там что-то за стеклом. Чеба медленно развернулся, поднял свечу и приник к окну. Тусклого света вполне хватило, чтобы увидеть отражение собственного лица, которое наложилось на чужое — бледное, страшное, с безжизненными глазами. В темени пробита дыра. Это другое лицо, сплющив нос, прислонилось к окну с той стороны. Лицо мертвеца.

Чеба тяжело, с хрипом вдохнул чтобы заорать, но не успел этого сделать. Голова забилась чёрным туманом, и Чеба отключился. Последнее воспоминание — уютный запах, тянущийся от входа в библиотеку.