саргассово
другая жизнь. другие города. какие-то особенные люди. а важно только то, что никогда твоим по-настоящему не будет. когда-нибудь случайный робинзон, проснувшись искрой в грозовом фугасе, проголосует за тебя на трассе, хвостом на части рвущей горизонт.
ты просто хочешь жить.
как и везде, всегда найдется умствующий скептик. дрейфующие льдины диалектик титаникам на суше и воде: неполноценность — ценности цена. ничто в нигде не подлежит уценке. ученье чаще просто лбом об стенку — ясна и диалектика сполна. здесь плесень дорожит гнилой водой, кариатиды ждут под ней подножки, раскланиваясь с глянцевой обложкой, скормив голодной стае суп пустой корявой алюминиевой ложкой. дубьём добавки в бровь, под рёбра, в пах. легенду об отобранной конфете расскажут вам седеющие дети, носящие по пуле в черепах. в крови, в пыли, хрипя зашитым ртом, роняя злом пропахшие лохмотья, моля судьбу о честном апперкоте, боль насквозь просто видишь животом, центр тяжести смещается к одной свинцовой точке, тлеющей в затылке.
беда, когда
в секунде от развилки обогатишь собою перегной. отлиты в пули зерна — ноты «до», вслепую роют землю ноты «после», предчувствуя измученное возле, предвижу дней похожих решето, хранящих звуки царственных имен. сметаю прах с пустующего трона. зудящий зуммер, мечущий законы, дробящий свет на атомы икон, добавит яд в саргассово вино /настройщик к камертону без доверья/, измерит пульс у нищего отребья, что безглагольной совестью сильно, напишет правило о пользе немоты, пометит крестиком надорванное горло. забиты сеном пушечные жерла, отмыты хлоркой древние кресты, благославляя общую дорогу и лиц безликих дьявольскую прыть. настолько нужно быть ненужным Богу, чтоб это настоящее любить.
идти /в пути пешком и взаперти/.
вселенная не бросится под ноги. нет берегов, границ, десниц, дороги. есть слово. и желание уйти. немного нужно. пригоршня кутьи, глоток воды, открытая улыбка, сегодня, чтоб вчера назвать ошибкой и в завтра без смятения войти, хотя тебе по-честному темно в своей душе, живущей одалиской на рдеющем востоке /ближнем/близком/, восходе солнца, легшего на дно. так с трусостью заигрывает страх. но нет, никто не выйдет раной раньше. с ковчега из рахат-лукума фальши нет выхода. на пирровых пирах у world’а, упакованного в word, не больше шансов, чем у порт-рояля. трясло, когда уроки кармы брали у мрачных гуру, перевравших код, святых, тасующих цвета свобод, блефующих с замком у врат открытых.
когда, распеленав
свою лолиту, густую дрожь любовью назовет концетоннельных рамп апологет, бикфордов шнур желаний будет найден на рельсах в разлинованной тетради и пережит уик/но хэппи/энд, на счастье раб не обречет рабу, к пещерным склокам быт сведя келейный, завидуя арабу из бахрейна /но схимнику, живущему в гробу/. им просто передастся тишина проторенным путём, как гонорея, и не теплей от мысли, что быстрее лолита зреет, чем ее вина. со сна, когда от разрывных светло, наседка, ослепленная инстинктом, и минотавра вместе с лабиринтом, самозабвенно пустит под крыло. безрачье на безрыбье. голод скул, привыкших лица приводить в движенье, любое в нём сойдет за отраженье. смеялся, плакал, выпил, съел, уснул.
скелет к лицу
в шкафу у подлеца. и нож для туш, и не руками душит. но рядом душно в смоге равнодушья. и с тем же выражением лица жреца за постной памятью столов с одышкой пьяной разудалых тостов тебя убьют обыденно и просто, сложив из кубиков разбитых слов другое имя, новый добрый тост. на белом камне свежей непопытки застынет время ящерицей прыткой, зажавшей в лапах омертвевший хвост.
забыть об этом.
как бы ни хотел, сбежать удастся не со всех уроков. не дальше, чем в прекрасное далёко, не ближе, чем в круги постылых дел. сочится накипь /рыжий самогон/ на белый хлопок маечки с мишенью. не хочется прощенья за прошенье не узнавать наш мир со всех сторон.