Призрак Ломоносова

Шимански — порядочный лжец, но уверяет, что видел его в субботу за вторым ярусом дубового стеллажа в университетской библиотеке. Второй ярус? С чего бы давно умершему русскому учёному так внезапно заинтересоваться японской прозой? Хотя уверен, что светлый ум Ломоносова сумел бы по достоинству оценить, скажем, труды Кавабаты. Не сразу, но смог бы.

Как сказала однажды Дороти Паркер: Лекарство от скуки — любопытство. Но лекарства от любопытства нет.

Я зарядил гашишевый пулемёт и под предлогом неутолимой жажды знаний заглянул в библиотеку. Будучи мастером путать следы, я подкрался к стеллажу спиной и сплюнул через правое плечо. Держа наготове оружие, я проверил «Стон горы», заглянул в «Тысячекрылого журавля», отодвинул «Мэйдзина», и тут на меня откуда-то сверху неожиданно посыпались старые журналы военной техники, как разноцветные сны из сказочной шкатулки волшебника Ги. Венчал бумажный водопад старый и пыльный Атлас железных дорог Франции, стремительное знакомство с которым на некоторое время лишило меня сознания.

Он сидел в деревянном кресле-качалке, закутанный в персидский плед, с глиняной трубкой в руке. Терпкий голландский табак дымился в разноцветных витражах. Ломоносов смотрел на меня с подозрением и нескрываемой скукой человека, разрешившего немало сложных головоломок:

— Финн?

По отсутствию кого-либо рядом я догадался, что он обращается ко мне. Первой моей мыслью было достать iPhone, сфотографировать его и выложить в инстаграм. Но потом я подумал, что сверхновый девайс неминуемо испугает великого эрудита, не готового к столь внезапному знакомству с техническим прогрессом. Молчать было как-то неприлично:

— Англичанин.

Ломоносов понимающе кивнул:

— Тогда тебе не понять. Голь аглицкая суть к тугодумству склонна.

Я несколько растерялся от беспредметности брошенной фразы. Плюс ко всему, я никак не мог понять, на каком языке происходит этот странный диалог. Пришлось импровизировать:

— А финн бы понял?

Михаил Васильевич снисходительно улыбнулся:

— Дерзновенный супостат. Что такое обоз, знаешь?

— Понятия не имею.

Учёный нахмурился:

— Неуч?

Я немного обиделся даже:

— У меня стипендия, между прочим.

Ломоносов задумался:

— Странно, про обоз не слышал, а неуч, значит, разумеешь…

Я лежал на полу университетской библиотеки, заваленный глянцевыми танками, подводными лодками и самолетами. Но тяжелее всего этого арсенала был, безусловно, Атлас, в котором одних только рельс несколько тысяч километров. Проходящий мимо Шимански засмеялся:

— Какая прикольная пацифистская инсталляция! Гибель студента от мирового милитаризма!

Я потёр ушибленную голову и строго посмотрел на Шимански:

— Неуч?

Мой друг непонимающе заморгал:

— Чего?

— Не понимаешь?

Шиманский пожал плечами:

— Нет.

Я заговорщицки усмехнулся:

— А финн бы понял. Голь ты аглицкая.

Глядя на растерянного Шимански, я засмеялся и отправился на кафедру лингвистики, чтобы раз и навсегда уяснить для себя, что же означает магическое слово обоз, так щедро оставленное мне непостижимым русским гением.