Сцилла хочет жить
Опять эта жадная тварь проснулась. Ещё бы ей не проснуться: луна тянет волны, а значит, пришло время работать.
За шёпотом моря послышался далёкий всплеск. Бездна шевельнулась. Ещё немного, и плеск разрастётся в чудовищный водяной грохот, и я увижу край сестрицы. Отсюда, из пещеры, её обычно не разглядеть — пока не явятся паруса и их не потянет к водовороту. Нечастые гости в моём краю, по правде сказать. Клятые моряки! Знают, что встретят здесь, и не любят выбирать. Но порой всё же приходится.
Они всегда выбирают меня, если могут. Лучше сгинуть шестерым, чем всему кораблю.
Чего они не знают, так это того, что шесть жалких душ всё равно достанутся не мне. Прожорливая сестрица! Совсем доконала её божественная болезнь. Сколько ни скорми — требует ещё; но чем больше ест, тем больше становится. Если бы ей достались все, кто предпочёл меня, она давно уже поглотила бы и мою скалу, и страшных псов, и покусала бы далёкий берег, и так, плетр за плетром, целый мир закинула бы в свою бездонную глотку.
И какой-нибудь глуповатый олимпиец — боги, они все такие! — низверг бы её в Тартар на радость Аиду. И всё, что она проглотила, разом вырвалось бы на свободу, чтобы утопить мир в крови и соли.
Но пока я на своём посту с приросшими к телу псами, не бывать непотребству. Плывите, храбрые моряки. Бойтесь её больше меня. Дайте мне шестерых, чтобы сестра не померла с голоду и не лопнула от прожорства, и бегите на парусах без оглядки. И будьте прокляты, счастливцы — со своими семьями, приключениями и свободой. Пусть каждый выживший вернётся домой…
А этот что здесь делает?!
Помню его, будто вчера видела. Как же, слышала, царь. Люди звали его, отправляясь к сестрице, хоть и знали, что не дозовутся. Наверное, умирать с добрым именем на губах легче? Ох, представляю, как я кричала бы имя любимой сестры! Больше-то некого — всех она у меня отняла, бедняга. Хоть и не съела.
Как же помочь тебе, неудачливый мой? Ах, и ко мне когда-то приходил такой мужчина: высокий, широкоплечий, с дерзким разлётом чёрных бровей и ясным взглядом. Героя всегда видно, даже если он еле держится на шатком плоту, кутаясь в лохмотья. Как назло, ветер его к сестрице снесёт, а она уже разогналась, расхулиганилась, тянет в себя что ни попадя.
Помоги мне, Афина! Не напрасно же ты одна среди олимпийцев зовёшься мудрой?
Как же, дождёшься от них, этих богов. Бросили меня с ревущей сестрой, никому и дела нет, что от яда злые псы во мне проросли — и злые помыслы. И скала моя тесна и почти бесплодна, одна только смоковница растёт, осточертевшая до смерти. Единственная моя собеседница, кроме громкой сестры. Правда ли отвечает мне, или разум ослаб от вечного ветра и волн?
Слышишь, подруга? На тебя вся надежда, на тебя одну. Склонила бы ветви чуть ниже — глядишь, догадается уцепиться… Какое мне дело? Твоя правда — ни холодно ни жарко мне с его гибели. Да уж больно хорош, мерзавец! Совсем как тот — ах, как его? Имени не помню, одно только лицо, всё яд проклятый выжег. Ядом и заклинаю тебя, склони ветви — а не то поделюсь!
Ишь, догадался. А ты не ругайся, дорогая, что тяжёл. Тяжёл, да сух — значит, хватит силы провисеть, пока сестрицу лунный зов не отпустит. Сейчас плот его выплюнет, и освободишься от бремени.
Поговорить бы с ним, да не поймёт. Один вой из меня выходит, да и тот собачий. Так бы рассказала несмышлёным, чтобы скот с собой возили сестре в жертву. Ей что звериная душа, что человечья — лишь бы поперёк горла не встала.
Вот и луна отстала. Хорошо держится славный царь, даже не скулит. Вот и брёвна его показались… эх, потрёпанные, ну да куда деваться. Шепчет всё что-то, шепчет. Домой, наверное, хочет.
Я тоже хочу домой, мой царь. Чтобы добрая крыша над головой, очаг и двор, сад за окном; чтобы я отдельно, собаки отдельно; чтобы любимая сестра обрела человеческий голос и ела досыта; чтобы приходил ко мне высокий-чернобровый; чтобы он остался, а я ему детей родила; чтобы наши матери нянчили внуков; и море было далеко, и вокруг поля, и никаких скал.
Но грохочет сестрица в адском водовороте, и сердце моё замирает от этого звука, и я вою от ужаса, что однажды она поглотит всё: царя, далёкий дом, моего чернобрового, детей, сад и собак. А главное — меня.