сказка. фрагмент. без курсивов

...сказка оказалась страшной, реально как у каких-нибудь Гримм, если б те градусами угашенные писали. Синью и дичью оказалась сказка. Но ты зашла в неё, дерзкая милая. Хозяин пригласил. Загнал. И двери за тобой захлопнул, и замок тяжелый навесил. Ветер в спину! T-Rex навстречу! И, чур, не оглядываться!

Ослушалась лишь раз. В утро хмурое и блевотное. В утро, наползшее за вечером в тональности «ххх movie».

Наблюдала тогда себя в театре. Камерная, а-ха, постановка, un spectacle immersíf. Ты и зритель, ты и участник. Кто ты больше, милая? Как ты говоришь: «Давай, колись! Я никому не расскажу!»

Из окна — имперские виды. Английская набережная, Нева, сумерки. На хате — ебучее бабкино беспроглядное. Тягостный, жмущий, подёргивающийся полумрак. Уродские тяжеловесные ковры на стенах, уродские тяжеловесные плафоны на люстрах, в уродских тяжеловесных сервантах и буфетах уродские тяжеловесные сервизы на полках. На полках — рюмки, бокалы, графины, ничо так, кстати, дизайн. На тебе олдскульный фланелевый халат. Под ним — голая. Ёбарь твой — голый. Сидит в ванне с голой заграничной своей подругой, французской, из девяностых стингре́й.

Стингрей приторчала от рок-музыкантов. От русских музыкантов приторчала стингрей. На хуи их подсела подруга. На хую ёбаря твоего навинчена — горит и корчится, блять, в блядском синем сладострастии.

Ванная сцена сменяется кухонной. Стингрей на столе, танцует для третьего гостя, ещё одного truly лапоньки. На время отчисленного фронтмена и основателя. На время ли?

Посадил лапонька требуху свою. Десятилетним марафоном, на цепи у геры сидючи, ухлопал. Помрет, ёпта, через несколько лет, до сорока не дотянет, что-то в надорванном нутряном механизме его бацнется вдруг к херам.

А-ха, ведь мы, милая, живём, чтобы завтра сдохнуть. Это не я сказал, это из песни «Крематория».

— Проститутка. Ты же проститутка! — Ухмыляется, аплодирует лапонька. Лапонька впитывает стриптиз. Впитывает водяру. Ты и выбравшийся из ванны ёбарь твой аплодируете и впитываете.

Très, très bien! Encore! Encore!

В говнище ужратые, с кошачьими стеклянными глазами. Медленные. Зомбаками впотьмах переползаете из комнаты в комнату. То залипаете, то елозите друг на друге. Медленно. Зомбаками.

Провал.

А далее ты в блядской лесбийской сцене, в блядской сучьей позе нагая. Нависаешь над стингрей. Сосёшься с ней медленно, но жадно.

Чистая ты, если хотя бы касаешься нечаянно, чуть, бабьей плоти — содрогаешься в нестерпимом гадливом чувстве, как от гадкого насекомого — хочешь слой своей кожи смыть. Настолько, ага, не твоя тема.

Не твоя?

Здесь, сейчас — всею кожей, всем телом — дико хочешь оргазма. Её, стингрей, оргазма.

Опускаешься.

Ебать, ты, милая, опустилась.

Ебать, ты нырнула.

Ебёшь пизду. Технично, блять, изящно дрочишь пизду стингрей.

Чо как там? Добрала джоан-блядища?

Влажные от стингрейевских выделений губы твои и руки, её токи-судороги и громкое «Ааа-ххх».

Done!

Сосётесь с стингрей медленно, лениво. Зрители аплодируют. Впитывают. Ебаное синее порево. Водяру и бабскую кончу. Чо как там, гандоны? Яйца у вас, мудачья, не гудят? У меня, той ещё свиньи, звенят нестерпимо.

Конец. Занавес.

Тяжкий, плотный занавес у входа. Это не я сказал, это Блок.

Тяжкий, плотный, вонючий, пыльный. Застоялым стафилококком продушенный. Опускается. Обрывается. [Некто, такой же, в говнину убравшись, за что-то там цепляется и что-то там роняет.] В общем, занавес хоронит вас к херам.

But this idea needs a separate story, so... to be continued.