Тонкая лирика

Иногда нахлынет такое, что не описать пером. Хочется рвануть гармонь, этот символ русской души, рвануть так, шоб вдребезги, навзрыд, чтобы задрожала и пошла волнами реальность, шоб как Тузик грелку, зубами её, пока не выбьешь из неё всю музыку до последней ноточки, до слезиночки. В беспомощной попытке выжать хоть каплю романтизьма из окружающего, где всё будто из папье-маше, чувствуешь, как немеют пальцы, а твои губы выкаблучивают лишь матерные мантры на языке жрецов и магов, а так хочется стихов и музыки, так хочется парить там, где все у лаковых, всё с лорнетами да торшерами, с умными лицами и чистыми ногтями разгребают по косточкам семантику лексем и количество сочетаемых слогов в энергичном трёхбуквеннике ХУЙ на заборе. Так хочется к ним, но куда с таким рылом и таким вокабуляром? В нём мыши давно проели днище и там, к сожалению, вместо нормальных человеческих слов, задерживаются только крупные боевые словосочетания, которыми так любят оперировать все эти маленькие бытовые колдуны. Когда всё понимаешь, знаешь что к чему, тонко чувствуешь и ощущаешь, но рот будто зашит и показать богатство своего внутреннего мира нет никакой возможности — твой внутренний Бунин ломает руки в припадке стыда, его жгучие слёзы ранят сердце, прожигают кишки, вызывают изжогу, и нет прощения, нет покоя, нет сладости ощущения текущего момента.

 

Что же остаётся делать страшной красоте в такие жуткие периоды отчаяния и безысходности?

 

Только одно: выключить канагонки и хуярить друг друга кусками породы до головокружения.

 

Нас в забое было двое, «за рулём сидела ты». Звеньевой, Голубченко, с большими кулаками, массивной челюстью и носом цвета и формы «баклажан». Лицо, слепленное наспех, топорно, из самой дешёвой плоти. В такое лицо когнитивно хочется зарядить чем-то квадратным, например, вторым таким же кирпичом, так, на всякий случай. Так скать, встать на пути экзистенциального зла. Погоняло у него, ясное дело, Залупа. И второй, татарин Галимутдинов, жирный кабан с обвисшим до коленей брюхом, весельчак, балагур и алкаш. Кто из нас кто? А попробуйте раскинуть пасьянс, господа, ведь карты не лгут.

А мы пока сыграем с приятелем в суровый шахтёрский покер на максималках.

На горах расцвет заката, мы молоды, веселы, и талантливы шо пиZdец. Как раз вышел и сразу вошёл в моду боевик «Рэмбо. Первая кровь».

— Давай до первой крови? — бросил клич один из нас.

— Давай! — не струсил другой. И погнали.

Бам. Бам. Бам. Щёлк — это по каске. Шмяк —ааа! — это по мягкому. Шмяк. Бам. Щёлк. «Ты пидарас!» — это по мягкому. Сука, куда такими кусками?! Ты ахуел? — это по мягкому. На, блять! — ответка. Дзынь. Блять! Ты мне лампу разбил, подожди! Да подожди, пидарас! На! Стой! ты мне глаз кажется выбил! А, нет, погнали дальше!

 

Взрослые люди. Дома этих ребят ждут дети, жены безропотно варят им борщ. Они придут домой с серьёзными, усталыми заточками лиц, мозолистыми, натруженными руками станут преломлять хлебА, справедливо заслуженный запах свежего самогона сизым облаком будет сопровождать каждое их движение, наполнять уголки жилищ. Дети, раскрыв клювики, с жадным вниманием будут ловить каждый перл их мудрости. Истинные, убеждённые жрецы, они не только на работе, но и дома не скажут слова в простоте, а только по-нашему, по-колдовскому.

 

Куски всё больше, грани их остры. «Острые грани» — кстати, неплохое название, но уже поздно, название «Тонкая лирика» уже улетело в чат и по-своему пульсирует в нужном направлении, подчеркивая контраст, подкаст и контекст — боль и стыд в одном флаконе. Острые грани бытия как нигде ощущаются здесь, где пахнет угольной пылью, крысами, породой, от нас немного воняет гавном, пОтом и вот-вот запахнет кровью. 

— Всё, хорош, у меня кровь!

— Не пизди! — Бам и шмяк.

— Я клянусь, заебал! — Шмяк.

— Я тебя щас атхуярю!

— А ты меня найди! У тебя ж лампа разбита! Или пиздишь?

— Ах ты сука!

 

Мы придумали эту игру только что, и чем она закончится, не знает никто. Пахнет адреналином, мужеством и безумием ( или кажется?). У одного из нас внушительный бонус — целая лампа. Но он пока придерживает козырь, надеясь прорваться в ферзи и забить противнику флеш-рояль в лузу по самые не хочу. Игра вот-вот перерастёт в дуэль и рукопашную, в ход пошли разные покерские штучки, блеф, запрещённые приёмчики, ловушки, обманные звуковые эффекты. В кромешной тишине мы крадёмся, стараясь не выдать себя, выслеживаем, цепляем по пути что-то увесистое. Хватаем по распилу и машем ими в кромешной тьме. Бам. Шмяк.

 

Бздынь...

 

Усталые, окровавленные, счастливые придурки, сидим ржём, курим, считаем раны, очки, разбираем полёты. Кто-то из нас победил, по любому. ШИ пикает красненьким. Метан зашкаливает, но почему-то не спешит взрываться. Всё-таки да, кто-то там охраняет алкашей и таких безмозглых даунов, как мы. Видимо, за нами прикольно наблюдать.

Слышь, ты долбоёб, тут курить? а если въебёт? Дай сигарету.

Та не, тут нормально дует. На. Спички у тебя.

По выезду пойдём раскумариться?

А башли? Башли есть? Уууу...

Ато...

 

И вот, Маруся-плитовая, а вон, мальчишка-стволовой. 

А вон оно, сонцэ. Нет, соЛнце, соЛнце. «Что ты знаешь о сонцэ, если у шахте ты не был?»

 

Стивен Кинг убеждал, что если отмотать на пару десятков лет туда, где деревья были потоньше, — там всё было вкуснее, ярче, как первый оргазм. И мы по козьей тропе, сквозь полынь и амброзию, туда, где всего этого как грязи.

Море кайфа.

Пив-бар. Таверна, времён позднего полураспада Империи.

 

Заберите от меня этот ваш интернет. Заберите ваши сети, ловите, заворачивайте в них своих живых мертвецов, будто кормовую саранчу. Отдайте мне моё, эту кружку пива за 36 коп., со стекающей холодной слезой, и весь антураж вокруг неё — слой хрустящей чешуи под ногами, перламутровые слои дыма и аффирмаций, спрессованных из трёхэтажных матюков, висящий в них топор с отполированной ручкой — надобность в нём ближе к вечеру, когда кончается пиво и начинаются танцы — все эти рожи с подрашеными будто у дешёвых шлюх, ресницами, но не шлюх, это точно. Их мозолистые клешни, их нарочитая мужицкость, их пьяная крутизна.

Их простота.

Верните меня туда, где я был дома.

 

креативный продюсер госпожа Бонни М