Бюро ритуальных услуг, ч. 1
0. Волк и его тень
Мы сидели во дворе, под старой яблоней. Бронька рисовал палочкой на вытоптанной земле, я смотрел.
Ровный, будто по циркулю, круг, две волнистые линии справа, три кардиограммных пика слева. Сверху — четыре расходящихся полукругом ряда точек. Четыре, потому что не дотягивался нарисовать больше.
— Как ты думаешь, там есть мороженое?
— Не знаю, — Бронька начертил внутри круга перевернутый конус с тремя шариками, — Но пусть будет.
Он сунул руку в карман, достал пуговицу, желтый мелок и скомканный фантик.
— Если сейчас пройдет собака без хозяина, желание сбудется, — пуговица увенчала один из кардиограммных пиков.
Ритуал был новый. Мой друг выдумывал их с такой же легкостью, с какой воровал шоколадные конфеты из бабушкиного буфета. Конфеты ему были нужны, чтобы лучше работал мозг, а ритуалы, чтобы не взорвался мир. Про мир — это метафора и гипербола, просто у Броньки очень богатое воображение. В его десять такое еще простительно, а в мои двенадцать остается только снисходительно наблюдать и стараться не смеяться.
— А если пройдет кот?
Бронька молча положил мелок рядом с нарисованным мороженым, наспех сложил из фантика кораблик и поместил его на волны.
— Ждем.
Сейчас это произойдет. Воздух станет плотным и душным, как за шторой, когда играешь в прятки. Крики детей у горки и звон посуды из открытых окон утихнут, летние цвета поблекнут, потому что весь двор накроет темная войлочная туча размером с дом. Нарисованные на земле линии расплывутся.
Бронька глубоко вдохнул — он больше чувствителен к таким штукам, чем я.
Черно-рыжий пес выбежал из-за трансформаторной будки. Немецкая овчарка — уши торчком, мощные лапы. Ошейника я не рассмотрел. Когда она приблизилась к нашей яблоне, ее густая шерсть вылиняла в грязно-серый и повисла клочьями, глаза из карих превратились в желтые. Бронька же загадывал собаку. Почему вместо нее волк? Мы не шевелились. За круг он не зайдет и за бочок не укусит, но лучше сидеть тихо.
Волк остановился в двух шагах от нас, понюхал нарисованные точки, мороженое, ткнулся носом в пуговицу. Желтый мелок и кораблик его внимание не привлекли. Не хочет? Не то подношение? Я в ритуалах не разбирался, это Бронькины игры. Он потом сам придумает объяснение. Не поднимая головы, волк оскалился и зарычал, будто мои размышления мешали ему сосредоточиться. Его желтые глаза сузились, серая шерсть на загривке встала дыбом. Я хотел отодвинуться, но не чувствовал ни рук, ни ног, ни твердой земли, ни яблоневого ствола, который должен был быть за моим левым локтем. В ушах звенело, перед глазами плясали черные мушки. Что ему эта нарисованная палочкой линия? Загрызет нас обоих и не подавится. Зато заниматься с репетитором английским больше не придется.
— Бронислав! — прорвалось сквозь звон картавое и грозное, — Быстро ужинать!
Волк исчез, растворился в воздухе, будто вместо живого зверя нам показали обычную голограмму.
— Бабушка зовет.
Бронька поднялся, стер носком кроссовка все рисунки и, не попрощавшись, пошел к дому. Мы оба знали, Фиру Германовну лучше не злить. Потом спрошу, кого он видел — овчарку без ошейника или волка.
Пуговица, желтый мелок и сложенный из конфетного фантика кораблик так и остались на земле. Тень волка тоже. Я вгляделся: уши, круглая голова, вытянутая морда, лапы. Тень пошевелилась и медленно двинулась в сторону трансформаторной будки.
— Боря, домой!
Я не мог оторвать взгляда от волчьей тени.
— Борис!
Отец в командировке, бабушка на дальней даче, выхватить не страшно — мамины тапки мягкие, пол дома всегда чистый. Я двинулся за волком. Шел за ним, как привязанный, по тропинке между кустами сирени, мимо старой мусорки, до самой будки. Воздух около нее дрожал и трещал, пах нагретым железом. На бетонной ступеньке лежал бумажный сверток, перехваченный красной витой веревкой. Внутри что-то плоское. Бронькина шутка или надо вызвать полицию? Я взял сверток. Где-то громко щелкнул выключатель.
1. Афина из Портофино
Она явилась к нам в четверг, в два пополудни, без звонка, без предварительной записи, просто с улицы. Высокая, светлые кудри на голове дыбом, синие очи сверкают, размах плеча, что у моей любимой девушки с веслом из парка имени Гагарина.
— Я хочу похоронить хомяка, — она поставила на мой стол коробку от эклеров, — Со всеми почестями. Цена не имеет значения.
— Как вас зовут? — я отодвинул коробку в ее сторону.
— Афина.
— Афина из Портофино, — срифмовал Бро, не оборачиваясь — он перебирал разложенные на подоконнике папки.
Дурная привычка, которую мне никак не удавалось пресечь. У нас уже была хлопнувшая дверью Валентина-дубина, расплакавшаяся Оля-дайте-алкоголя и грозящий судом Антон-гандон. Бро это нисколько не волновало. Он считал, что иметь дело можно только с психологически устойчивыми людьми, иначе последствий потом не оберемся.
— Видите ли, Афина, — я подвинул коробку еще ближе к краю стола, — Мы таким не занимаемся.
— Занимаетесь, — мертвый хомяк снова оказался рядом со мной, — У вас на вывеске написано: «Бо и Бро — бюро ритуальных услуг». Вы Бо или Бро?
— Бо.
— Зачем вам похороны хомяка? — Бро подошел к столу, — Закопайте его совочком в песочнице, как все делают, а себе в утешение купите эклеров. Попьете чаю, поплачете, и отпустит.
Руки у Афины длинные, мускулистые, ладони крупные, ногти коротко острижены, без лака. Вцепится сейчас в тощую шейку Бро, разнимай потом их.
— Он хороший был, — она села на стул, — Не противный. Ел, спал, шуршал смешно, а потом умер. Знаете, как отличить мертвого хомяка от живого?
— Не шуршит? — предположил я.
— Мертвый хомяк — твердый.
Мы все трое молчали. Афина сидела с прямой спиной, я ждал, когда Бро перейдет к объяснениям,
— А почести как вам виделись? — вместо объяснений он включил психоаналитика.
— Флажочки какие-нибудь, оркестрик. Я надеялась, вы мне что-то предложите. Бобро побеждает зло. Вы — побеждаете?
Она была примерно десятитысячным человеком, вспомнившим в нашу сторону эту поговорку.
— Мы разрабатываем ритуалы для привлечения удачи.
— Колдуете, — в ее голосе звучало понимание, — Тыкаете иголками в кукол, сыплете соль под порог?
— Отнюдь, — Бро сел за свой стол, — Никакого народного творчества. Каждый ритуал разрабатывается индивидуально под нужды клиента. Интересует вас?
— Нет, спасибо, — Афина поднялась, — У меня все хорошо. Удача сопутствует мне во всех делах.
— Во всех? Мы только что отказались похоронить вашего хомяка с флажочками и оркестриком.
— Зато дали хороший совет: выпить чаю, поплакать и попуститься.
Эта девушка без весла нравилась мне все больше и больше.
— Вкусные были эклеры? — ляпнул я.
— Наверное. Я плохо ощущаю вкусы. Я знаю, что у эклера суховатая оболочка и жирный, сладкий крем внутри, но не чувствую этого. Я вообще много чего знаю: музыка красивая, вскипевшая в чайнике вода горячая, а правая коленка болит, потому что я потянула сухожилие. Но почувствовать все это я не могу.
— И давно это у вас? — с докторскими интонациями спросил Бро.
— Всю жизнь. Между мной и реальностью, данной людям в ощущениях, будто тончайшая вуаль, прорвать которую я не могу.
Сейчас он спросит про секс и предложит ей мою помощь в валюации оргазмов. Нам придется запереться в кладовке. Там, среди ведер, швабр и коробок со старыми делами, она кончит, но без огонька. Я разочаруюсь в ней, в себе, в нашем с Бро деле, уйду в запой, мои кубики на животе заплывут жиром, только что отбеленные зубы пожелтеют, как клавиши старого рояля, а...
— Я могу сделать ритуал на возврат ощущений! — выкрикнул я не своим голосом.
Афина обернулась на меня. В коробке из-под эклеров зашуршало.
0. Смотри на арлекина
Сверток я притащил домой, не стал его никуда прятать. Собирался сказать маме, что это у нас с Бронькой секретная игра, но она даже не выглянула из спальни, крикнула только, что еда на столе, и пусть я ем холодное, раз такой шалопай.
То, что я принял за красную веревку, оказалось шелковым шнуром с толстыми кисточками на концах. Я потянул за одну. Шнур легко развязался, соскользнул с дивана шустрой змейкой и остался лежать на полу. Зашелестела бумага — сверток раскрылся сам. Под тонким слоем разноцветного конфетти лежала маска. Бронька сделал ее из картона. Края были неровные, зазубренные, видимо, вырезал бабушкиными маникюрными ножницами. Один глаз треугольный, другой в виде ромба, несколько слоев черной гуаши и тонкая, тоже черная резинка — догадался не брать белую от трусов.
Я взял маску в руки и тут же уронил ее на пол. Скользкая, как от театрального грима, она показалась мне странно теплой, будто тот, кому она принадлежала, только что снял ее с лица.
Прошлым летом я попробовал пирожное из дуриана. Пахло оно чем-то фруктовым. От первого кусочка меня чуть не стошнило. Пирожное не было противным, просто все вкусы в нем: сладкий, кислый, горький, соленый смешались в невыносимом диссонансе. Кто-то сделал эту арлекиновую маску из дурианового картона. Кто? Точно не Бронька.
Получилось со второй попытки. Больше не скользкая, пахнущая чуть-чуть пудрой и сахарной ватой, маска лежала на моей ладони. Мне очень захотелось ее примерить. Зеркала в комнате не было, в прихожую я бы не пошел, чтобы не отвечать потом на мамины расспросы. На улице уже стемнело, в оконном стекле я отражался дурной и всклокоченный.
Я поднес маску к лицу, натянул резинку. От неприятного щелчка по затылку помутилось в глазах. Проморгавшись, я посмотрел в окно. В нем все осталось, как прежде: книжная полка, ковер, шторы с маленькими желтыми утятами. Все, кроме меня. Моего отражения в нем не было. Сердце заколотилось, я дернулся и снова увидел себя. Маска сидела ровно, глаза — треугольник и ромб — смотрели прямо.
Я прислушался. В квартире было тише обычного: холодильник не жужжал, за стеной не бормотал телевизор, даже с улицы не доносилось ни шума машин, ни голосов. Я слышал только свое дыхание и еще кое-что. Хлопок, еще один. Кто-то хлопал в ладоши, неторопливо, с паузами. К одному хлопальщику добавился второй, третий, хлопки переросли в аплодисменты. Слышать их было приятно.
Когда я снял маску, в комнате было уже совсем темно. По металлическому карнизу громко барабанил дождь.