Я не люблю целовать искусственные губы

На улице стоял высокий столик и телефонная будка. Жаннет дремала стоя, а Роберт устало листал газету. Достав сигарету из серебряного портсигара, к ним подошёл стоящий неподалёку Генрих и, щёлкнув зажигалкой, сказал:

— Я не люблю целовать искусственные губы.

Роберт отложил газету:

— Полностью с тобой согласен. Дай сигарету.

Снова щелчок зажигалки. Облако синего дыма. Жаннет засыпает.

Генрих посмотрел на часы, оглянулся и обратился к девушке, проходящей мимо:

— Простите, у вас искусственные губы?

— Для кого как.

— Можно я вас поцелую?

— Нет.

— Почему?

— Мне пока не хочется. И потом, что за гадость вы курите?

— Gauloises.

Незнакомка улыбнулась:

— А он, устроившись в углу, всё щурит серый глаз и курит, привалясь к столу, крепчайший «Голуаз». Вы ещё тот ходок, как я погляжу.

Генрих безысходно разводит руками:

— Удачного вам дня. Извините. Но если передумаете, то возвращайтесь.

Девушка достала из кармана сложенную бумажку и, протянув её Генриху, сказала:

— Хорошо. Может быть, на обратном пути. Спасибо.

Роберт, наблюдавший за другом, свернул газету в трубу и, приложив к глазу, проводил взглядом уходящую девушку:

—  Спускался вечер, в кабаке прибавилось путан. Стихала боль в его боке от старых рваных ран…

Генрих вздохнул:

— Выходит он из кабака, идёт в другой кабак… И вот с такого мудака я сделал жизнь, мудак.

Откуда-то из сна раздался голос Жаннет:

— Что там написано? Оставить записку — это так староромантично.

Генрих развернул бумажку и прочитал:

— Простите. Сегодня не могу. Обратно пойду другой дорогой. Не ждите. И умоляю, не меняйте сигареты. Мы из пакета вынюхаем клея, охнарь раскурим сигареты «Голуаз». Поговорим о Кафке, о евреях, о том, что жизнь промчалась мимо нас.

Роберт аккуратно потушил сигарету в пепельнице:

— Хорошо, что предупредила. Меня всегда восхищала женская предусмотрительность.

Жаннет улыбнулась сквозь сон:

— Да, было бы нелепо ждать её до вечера. Хотя стоило бы подождать. Мы бываем так переменчивы и неосторожны.

Генрих аккуратно сложил записку и убрал в карман:

— Я подожду.

— Жаннет, что тебе снится?

— Озеро, Генрих. Красивое озеро. Я лежу на водной глади и слушаю плёс.

— На что это похоже?

— На плёс.

— Хочешь кофе?

— Хочу.

Генрих остановил официантку:

— Будьте добры, через одиннадцать минут эта девушка проснется. Приготовьте ей кофе.

— С молоком?

Жаннет сонным голосом:

— Нет.

Официантка ушла, а над головой Жаннет появился знак воды. Она просыпалась. Краски снова приобрели привычный цвет. Девушка почувствовала запах кофе и уже более отчетливо стала различать голоса.

— Генрих, — Жаннет изящно потянулась. — у тебя есть тайна?

— Да.

— Расскажи мне.

Официантка принесла кофе и хотела поставить его на столик, но Генрих взял чашку у неё из рук и сам передал Жаннет:

— В прошлой жизни меня звали Миямото Мусаси.

— О, ты был самураем?

Генрих засмеялся:

— Нет. Обычным рыбаком на Окинаве. Ночью мы зажигали фонари и выманивали рыбу на свет. Потом привязывали к шеям бакланов специальные гибкие воротнички на верёвке, чтобы они не могли глотать рыбу, и отпускали. Птицы бросались на поднявшуюся со дна рыбу и набирали полный зоб. Мы затаскивали бакланов в лодку, вытряхивали добычу и давали в награду птицам по маленькой рыбёшке. Я был счастлив.

Жаннет тоже рассмеялась:

— Ты был не обычным, а очень хитрым рыбаком. Мой милый, милый друг Миямото Мусаси.

 

Роберт, который так и продолжал рассматривать людей через скрученную газету, наконец, отложил её и тронул Генриха за рукав:

— В искусственных губах есть что-то фальшивое, безжизненное.

Генрих снова закурил и кивнул:

— Почти всё. Даже вкус.

— Вкус в первую очередь.

— Да, наверное. А страсть? В губах она ведь тоже живёт?

— Несомненно. Безудержно летая по телу, страсть ищет выход. До тех пор, пока губы не коснутся других губ, она греется и только с поцелуем вырвется на свободу.

— Какая сладкая точность.

На город опустился вечер.

 

Жаннет отхлебнула кофе и вдохнула запах раскуренной Робертом сигары:

— Генрих, а ты знаешь, что не изменять любимым женщинам – это теперь немодно.

— Спорно, милая. Все зависит от того, какой моде следовать и кто её определяет. Лично я слишком чувствителен к наслаждению. Прикасаясь губами к шее женщины, я могу почувствовать не только биение жилки и запах. В пульсации её тела я точно улавливаю желание, нарастающую страсть, нежность. Но даже это всё несколько вторично.  Самое главное — уловить чувство того, что тебя любят и любить в ответ. Иначе всё бессмысленно. Важна сама чистота желания. Измена для меня не столько порочна, сколько критически неприятна. Я ведь до ужаса брезглив.

Роберт проследил за тем, как жёлтый осенний лист под музыку Брамса плюхнулся в лужу:

— Многие мужчины тебя не поймут, но я понимаю. Для меня это вообще принцип жизни. Так получилось, что в измене я не вижу смысла. Скорее наоборот. Смысл в том, чтобы оставаться верным только одной женщине. Так интереснее. Всё то, что ты мог бы отдать многим, ты отдаёшь одной. Ты изучаешь её тело на столько, что в ласках всё больше и больше импровизируешь. Зная, что именно твоя женщина любит, от чего сходит с ума, ты способен подарить ей нечто совершенно необыкновенное, незабываемое. Сделать это мимолетно, с первой попавшейся девушкой, пожалуй, невозможно. Любовь — сложнейшее искусство. Верность — его неотъемлемая часть.

Жаннет отхлебнула уже порядком остывший кофе:

— Как говорил Этьен Рей: в верности есть немного лени, немного страха, немного расчёта, немного усталости, немного пассивности, а иногда даже немного верности.

Указательным пальцем Генрих вернул упавший лист обратно на дерево:

— Два года назад у меня была шатенка. Жаннет, ты помнишь ее?

Жаннет улыбнулась:

— Конечно, её звали Мадлен. Ты говорил, что влюблен в её губы.

— Я обожал её губы! В ней не было ничего искусственного. Она умела любить красиво. Я непреодолимо хотел её. Наш первый поцелуй был безупречен.

Жаннет поставила на столик игрушечного скрипача, и он заиграл что-то очень нежное:

— Каким был этот поцелуй, Генрих? Каким?

— Он начинался очень медленно, осторожно. Когда она запустила пальцы мне в волосы, я непроизвольно прижал её к себе. Её губы откликнулись молниеносно. Она требовала большего. Мадлен вообще была чувствительна к поцелуям. Она всегда уделяла им много времени. Мне это очень нравилось.

Генрих взял со стола газету Роберта и, свернув её трубой, посмотрел на Жаннет:

— Скажи, почему мы ещё не переспали?

Жаннет пожала плечами:

— Не знаю. А ещё я не люблю это слово — переспать. Для меня оно означает спать больше, чем положено. Спать слишком долго. Словно сон в дешёвой гостинице, после которого хочется немедленно уйти и никогда не возвращаться.  В самом этом слове есть что-то непостоянное, лживое.

— Да, согласен. Мне тоже не нравится. Но всё же почему? Ведь ты наверняка думала об этом. Представляла.

— Конечно. Много раз. Мадлен говорила, что ты замечательный любовник.

Роберт снова прикурил сигарету:

— А я бы не хотел, чтобы это произошло между мной и Жаннет.

Генрих задумался:

— А я бы хотел, но никогда на это не решусь.

Жаннет погладила друзей по голове и с улыбкой сказала:

— А вам никто и не позволит.

Все дружно рассмеялись, и зажглись фонари.

 

Жаннет облокотилась о телефонную будку и стала засыпать. Роберт жестом позвал официантку, а Генрих подумал: Жанет красивая, умная и настоящая. Даже имея шанс овладеть ею сейчас, я получил бы не любовь, а просто искусственную Жаннет. А я так не люблю целовать искусственные губы.

Потом развернул оставленную незнакомкой записку, прочитал её и сжёг. Ему предстояло снова и снова ждать встречи с этой, да и любой другой, девушкой. И он всматривался в надвигающуюся ночь, сквозь скученную в подзорную трубу газету.