Белбой

— Зачем люди едут в гостиницы? — спросил я жену.

— Отдохнуть, как зачем?

— Ну, можно, например, апартаменты у моря снять или домик в лесу.

— В апартаментах мы и так живём, а в лесу — комары. Думай прагматично — это вроде твоего любимого инстинкта самосохранения: человека ломит от постоянного натиска жизни, а тут — ешь да отсыпайся. И винцо в номер принесут, и постель застелют.

Я нажал кнопку L.

— Это не инстинкт, это зов назад в феодально-крепостническое...

— Всё как я люблю, — сказала жена.

 

Мы вышли из лифта и направились к ресепшен: лобби презентовало рояль, кресла из красного дерева и картины в рамах с изящными барочными завитушками. Тут же были алебастровые колонны, окна с рифлёным узором, зачем-то камин, кофейные столики с саамским орнаментом, орхидеи в горшках бохо и ещё всякая всячина. Насчитав не менее пяти архитектурных стилей из разных эпох, я подивился усердию дизайнеров и снабженцев, которые, видимо, желая вызывать крупный восторг у экономных душой посетителей, с лихвой запасались всем, что блестит.

Кровать я люблю заправлять сам, но с женой по пустякам не спорю. Пусть отдыхает, да и сыну нравится. А к комарам уж как-нибудь сам поеду.

На подступах к стойке регистрации к нам подошёл молодой человек в жилетке и вежливо отобрал у меня чемодан. Мы дали паспорта и заплатили обязательный взнос в пользу изнемогающей экологии.

Парни в позолоченных вестах стояли возле кучки чемоданов и караулили оформляющихся туристов. Получив заветный ключ, люди боязливо подходили к багажу, не зная, к кому обратиться. Но белбои сами выскакивали и, ловко выбрав нужную кладь, семенили в комнаты, указывая путь предвкушающим феерический релакс вояжёрам.

— Блин, в пять звёзд затащила, — я смиренно вздохнул. — Ладно, небось кулинария боярская и бар круглосуточно.

Жена с ответственным видом заполняла анкету.

«Почему они не взяли багаж сразу у такси? Грёбанное лобби находится на втором этаже, но ведь номера известны, могли бы принести чемоданы прямо туда».

— Это потому, что они «на чай» хотят, — сказала жена, несложно определив ход моей мысли (если конечно я не ляпнул этого вслух).

— А можно я им на чай здесь дам, а чемодан сам повезу?

— Так не принято.

Жена вглядывалась в задумчивое лицо медленно работающего консьержа, словно желая спросить, не мешает ли ему лишняя хромосома.

— А если сразу чаем отдадим?

— Всё, Marchons, — сказала она, чиркнув на бланке. —  Пошли, опаздываем к жизни!

 

Гостиница походила на огромную больницу с длиннющими коридорами и переходами между лифтами на этажах. Белбой бойко катил чемодан, жена рассматривала настенные акварельки, сын экзистенцировался в безбрежный чертог айфона.

— Вот здесь шкаф, здесь чайник, здесь сейф. Вот ванная и туалет.

— Да что вы говорите! — восклицал я. — Надо же, как интересно!

Жена больно щипала меня за локоть. Я вытащил кошелёк, но белбой неукротимо продолжал показывать нам прелести пятнадцатиметрового периметра.

— Ну, всё, мы поняли. Это кровать, это тумба, а вот это — стол. Большое спасибо, see you later!

Белбой заулыбался, я дал ему пять евро и вытолкал за дверь.

— Почему ты такой несносный? Ты же знаешь, что это часть всего.

— Часть чего? — спросил я.

— Часть заговора ящеров-стегоцефалов, с целью поработить человечество. Разве ты не видел, как он моргает?

— Хм, а тебя не проведёшь.

Я чмокнул её и, расчехлив багаж, мы, радуясь внезапной перемене обстановки, стали раскладывать вещи.

А ведь сие хорошо, — думал я. — Люди — это не навоз, на котором растёт культура или всякая там философия. Люди — есть отточенный веками биомеханизм, с помощью которого природа научилась заниматься распиздяйством.

Хм, а матрасец хороший...

Я сел на кровать и громко пропел:

— Человее-ек — есть то, во что он вее-риит! Или как там у Чехова?

— Пап, пойдём вниз, — сказал сын. Он не знал, кто такой Чехов, но ему очень хотелось в бассейн.

 

Внизу я увидел белбоя. Позолоченную лунную жилетку тот сменил на форму работника снэк-бара. Парень собирал стаканы и вытирал столы. Я дрогнул от умиления. Когда-то и сам, будучи студентом, я подрабатывал в гостинице. Тогда всё казалось многомерным и хрупким. Было так мило наивно мечтать о будущем, не подозревая, что, едва наступив, оно становится прошлым.

Мне почему-то вспомнилась картина, висевшая у родителей в гостиной — на картине луна и лес. Не знаю, что на меня нашло, но на мгновение я ощутил тепло от светлого ночного неба, и вспомнил, как, будучи ребёнком, представлял себя в этом лесу. Когда это было? Сколько лет прошло? Голубые ягоды можжевельника. Я касаюсь мягких ветвей, слушаю сверчков, звенящих из ночного поля, разглядываю блики света на сказочных тропинках. Потом приходит гром, падают первые капли дождя — и в груди рождается чувство первозданной чистоты и абсолютного покоя. Поразившись этому, я замираю и закрываю глаза. Куда я иду? К чему-то светлому и большому? К огню на лесной опушке? К кому-то, кто любит и ждёт? К самому себе?

 

Поднялся ветер, и от порыва на деревянном мостике повалило зонтики. Люди стали ловить разлетающиеся стаканчики и полотенца. От сиюминутного чувства не осталось и следа.

«Я помню чудное мгновенье...» — вдруг завертелось в голове.

— Надо же, — подумал я. — У Пушкина тоже был скверный характер, а он писал о мимолётном видении, о гении чистой красоты...

Ветер стих внезапно, так же как и появился. Жёлтый воздух носился теперь уже где-то там, в мареве дрожащего прибрежного миража. У киоска начала выстраиваться очередь — потянуло дымным ароматом барбекю. Жена с сыном плавали наперегонки. Я подошёл к парню и попросил два пива и виноградный сок. Поблагодарив, сунул в руку несколько купюр. Он душевно заулыбался.

— How long have you been working here?

— For about two seasons. I'm a student — this is just a temporary job.

— What are you studying?

— Philology.

— Really? Do you know Chekhov?

— Конечно, это мой любимый писатель, — на чистом русском ответил белбой.

 

Солнце, осветило гребни скал, казавшиеся отсюда лишь хрупкими сахарными горками. Теперь, овладев всеми сферами и обуздав берега, оно стремилось проникнуть в глубину всех вод. Время шло к полудню. Отпуск начался.