Хранилище снов без хозяев
Сны похожи на лёгкую дымку. Даже тяжёлые весят не больше утиного пёрышка, иначе человек может и не проснуться.
Дрёма Семёнович тщательно и аккуратно следил за весом сновидений, иногда заставляя их стирать излишнюю тяжесть бытия. И, конечно же, он исправно менял утиные перья, сравнивая с эталонным в палате мер и весов, когда возникала необходимость.
Его сменщица — молодая румяная девица Истома Хлопушкина, странная, беспечная дочь Будина Звонкославовича и прекрасной Сонечки Подушкиной, не отличалась достаточной пунктуальностью и старанием. В её смену происходили поистине страшные вещи: напутав с весом сна, она вводила людей в кому, летаргию и прочие неприятности переходного толка из мира в мир иной.
Истома стояла за серебряными весами конструкции самого Морфея и плавно, словно в забытьи, положила простой, незатейливый сон на чашу весов. Сладко зевнув, она поднесла цигарку, набитую фотонами, к губам, втянула немного звёздного света, и разомлев, прикрыла глаза. Сняла сновидение с чаши баланса и отправила в сонную воронку.
— Ой! — испуганно и удивлённо, как будто это случилось впервые, звякнула Истома.
Этот «ой» в любой другой ситуации мог означать что угодно — от внезапного озарения до ушибленного пальца, но не сейчас. Не здесь. Не на весах.
Сон, заурядный на первый взгляд, оказался тяжелее, чем следовало. Закрутившись в воронке ирреальности и оставляя глубокий след в гравитации пространства между мирами, он влился в нейронную сеть и перегрузил ее, вызвав короткое замыкание.
*****
— Маш, я хочу увидеть этот сон снова. Он тёплый, понимаешь. Я хочу как в детстве, с дедушкой на тракторе по полю, а потом на речку, а потом по Млечному пути, а потом...
Человек не договорил. Его голова безвольно упала на подушку. Всё произошло так быстро, что глаза даже не успели закрыться и погасли в искусственном свете энергосберегающей лампочки.
*****
Сон озирался по сторонам. Вокруг было темно, пусто и холодно. Где-то вдалеке мерцал странный свет, и доносились звуки. Приглушённые. Будто через слои ваты или толстое стекло. Он нерешительно побрёл на свет, вливавшийся в эту тьму из какого-то проёма.
Оказавшись у самого края, Сон потянулся к источнику света. Ирреальность хрустнула, её завеса покрылась паутинкой осознания и разлетелась радужными осколками, вытолкнув Сон в реальность. Он зажмурился от яркого света, неприятного и безжизненного.
В квартире горели все люстры, врачи скорой собрано и чётко работали. Пациент дышал. В стороне стояла заплаканная девушка в полной растерянности и ужасе, нервно мяла полы пижамы, то и дело шепча дрожащими губами: «Толя, Толечка, пожалуйста».
Сон, паря дымкой под потолком, всматривался в её черты, которые казались ему очень знакомыми, вслушивался в её голос, который звучал тихо и казался очень родным.
*****
Каталка, гремя колёсами, сотрясалась во все стороны по больничному коридору. Тело на ней как-то особенно безвольно подчинялось непримиримому спору обиженных колёс с холодным бугристым полом стационара.
Девушку не пустили дальше приёмной. Сон не решился оставить её одну. Она присела на кушетку у стены и стала похожа на маленькую птичку. И ему вдруг нестерпимо захотелось её обнять.
— Кто вы? — спросила девушка, испуганно смотря прямо в глаза Сну.
Только что здесь совершенно никого не было. Этот странный человек появился из ниоткуда прямо на её глазах, как будто вышел из дрожащего воздуха, как из миража.
— Сон, — ответил он, удивившись собственному голосу и рассматривая свои руки.
Он почувствовал удар, и ещё один, и ещё. Схватился за грудь и согнулся от боли.
— С вами всё в порядке? — тревожно спросила девушка. — Я позову врача!
— Стойте. Не надо. Это просто сердце.
— У вас больное сердце? — понимающе поинтересовалась она.
— Нет. Просто до этого у меня его не было.
Он поднял голову и замер. Она стояла так близко, что можно было почувствовать лёгкое тепло, которое исходило от её тела.
— Кто вы? — повторила она свой вопрос. — Вы очень на него похожи.
— На кого?
— На Толю.
— А. Видимо это потому, что я его сон.
Она пристально уставилась на него, рассматривая каждую черту, каждую родинку и морщинку.
— Неет. Вы не просто похожи на него. Вы его копия, только как будто такой, каким он хотел бы быть. Как во сне.
Она осеклась и сделала шаг назад.
— Не бойтесь меня, — тихо произнёс Сон. — Я не причиню вам вреда.
Страх в её глазах перешёл в тревогу, тревога в лёгкое недоверие, к недоверию примешался интерес, и вот в глазах зажглась маленькая искорка надежды.
— Вы сможете его вернуть?
— Нет. Я просто его сон. — ответил он, и с сожалением добавил. — Неудачный.
— Вы жена Разумцева? — громко спросил, появившийся в дверях врач.
— Я.
— У вашего мужа инсульт. Он в коме. Сейчас состояние стабильное.
— Он скоро очнётся?
— Я не могу дать никаких гарантий. Будем наблюдать.
— Да. Спасибо. Доктор, у вас тут пациент бродит, — начала она, указывая на Сон.
— Какой пациент? — поинтересовался врач, сосредоточенно посмотрев на неё. — Пожалуй, вам всё же стоит принять какое-нибудь успокоительное.
Он окинул её взглядом, сделал какую-то пометку, попрощался и ушёл.
— Значит, меня можете видеть только вы, — подал голос Сон.
— Значит, только я, — удивительно легко согласилась девушка.
*****
Следующие дни пролетали, словно время решило поскорее избавится от них, потому что чувствовало свою неправильность. Выяснилось, что девушку зовут Маша, а ещё, что Сон не может уйти от хозяина дальше лавочки в сквере напротив входа в больницу.
Они подолгу сидели на этой лавочке каждый день, много дней. Иногда они весело болтали, и она звонко смеялась, и тогда ему казалось, что он кожей чувствует свет. Иногда они долго молчали об одном, а порой о разном. И он всматривался в её задумчивые глаза, пытаясь понять, что ей сейчас снится.
*****
Сон почувствовал лёгкий укол, как будто сердце пропустило удар. Он понял всё гораздо раньше, чем Маша появилась в дверях больницы.
— Его больше нет! — выкрикнула она истошно и чуть не упала. Ноги стали ватными и еле держали её, руки дрожали и предательски цеплялись за реальность. Он успел её подхватить и усадил на шершавую лавочку у крыльца.
— Его больше нет, — отчаянно прошептала она.
— Я знаю.
Она встрепенулись и тень догадки опустилась на глаза.
— Ты исчезаешь? — бесцветно спросила она.
— Нет, но я уйду туда, откуда пришёл.
— Ты всё что от него осталось. Я хочу увидеть тебя. Ты приснишься мне? — в её голосе дрожала надежда.
— Нет.
— Почему?
— Я не твой.
— Ну и что!
— У меня больше нет хозяина. Меня ждёт Хранилище.
— Какое ещё хранилище?
— Хранилище снов без хозяина.
— Что ещё за чушь! Ты всё что у меня осталось от него. Я не отдам! — упрямо всхлипнула девушка, вытирая слёзы и размазывая по щекам потёкшую тушь.
«Какая же ты хорошая! — подумал Сон, и щемящая тоска сжала его, пока ещё человеческое, сердце. — Такая хрупкая и тёплая. И сильная. Вот такая: с красными от слёз глазами, с тушью по щекам, растрёпанной в протесте причёской. Такая... честная... настоящая». Больше всего на свете чужой Сон хотел присниться ей, остаться с нею рядом.
*****
Истома Хлопушкина растерянно смотрела в сонную воронку и хлопала розовыми ресницами слишком уж часто. Она не знала, сколько прошло времени, и как долго воет сирена. Но точно знала, что тётушка её по папиной линии Бессоня Звонкославовна прямо сейчас совсем не скучает и даже поминает её всеми пристойностями.
Дрёма Семёнович ворвался в распределительный отдел снов в чём застала его тревога — в пижаме с котиками и тапочках с ушками, что, конечно, смягчало до комичности его грозный вид.
— Дура! — проревел он забористым басом. — Чего ждёшь‽ Возвращай!
— Что? — промямлила испуганно Истома, ещё раз неуверенно хлопнув розовыми ресницами.
— Кого! Сон, говорю, возвращай! Жмякай кнопу!
Не дождавшись внятной реакции Дрёма Семёнович подбежал к воронке и со всей дури жахнул по здоровенной красной кнопке. Ирреальность взревела.
Отовсюду, похожая на позёмку, стала собираться радужная пыль, разбившейся завесы миров, перевиваясь, образуя единый плотный поток, сплетаясь в нити.
Дрёма Семёнович ухватился за нити завесы, которые в его руках стали быстро закручиваться в тугой канат.
— Чего стоишь‽ Помогай! — рявкнул он на Истому и закинул свободный конец каната в воронку снов.
Мгновение спустя Сон стоял на краю воронки.
— Отец мой Морфей! — вырвалось у Истомы.
— Ну, здравствуй, телесный, — сказал Дрёма Семёнович, утирая пот со лба рукавом пижамы. — Не удивляйся. Тело у тебя осталось, но реальность его изменилась. Снится ты больше не можешь, хозяина у тебя нет и нового не предвидится. А всё из-за тела. Тело-то зачем намечтал? Теперь тебе, молодой человек, даже не в Аренду, а только в Хранилище. Хранилище снов без хозяев.