и влюблён, и мудак
...Венерические болезни,
бесконечно тоскливые ночи...
Я вдыхаю твои обстоятельства, чтобы
выдохнуть и оказаться возле...
…за два месяца на море я слегка преобразился. Поправился на несколько килограммов и загорел. Ещё я вёз тебе помидоры, собственноручные трёхлитровые закрутки. Сергуня, наставник, помнишь, долбил за то, что прихожу на группу под транками?.. Сергуня похвалил. Сказал: ништяк. Сказал: ахиреннее, чем у его мамы-спеца стали получаться.
Я дико-предико соскучился, но чтоб не вышло так же позорно, как в первый наш, после долгой разлуки раз; чтоб не иметь при встрече вида вульгарно похотливого, молниеносного, а-ха, доходяги-кобелька, я решил, сойдя с борта, денёк пошарахаться — уняться немного, выпустить пар.
Пары дней мне, дегенерату, хватило.
Из жизни до пригласить было стрёмно, а в настоящем контактов не намутил же ещё. Взял первую, которой приглянулся. И ах, какой пассаж — сцапал триппер. А вдобавочек ангину, оттого что мороженное жрал, как не в себя.
И вот, такое вожделенное, выстраданное, воображаемое до одури романтичным свидание с тобой обратилось в alarm. Обрыдлый для нас обоих сигнал sos.
Неистовое нахальство — впаривать тебе такую шнягу, и я бы не стал, но лишь в твоих руках баян не вызывает приступа жёсткой сладострастной тоски.
Ты так и говоришь доктору в квд. «Он, — говоришь, — употребляет». «Внутривенно», — говоришь. «У него прл и мдп, с четырнадцати лет получает консультативно-лечебную помощь у районного психотерапевта. Пять месяцев и восемь дней, — говоришь, — трезвый, и всё, ну вы же понимаете, невероятно хрупко, а тут стресс на стрессе, разрешите я сама?»
— А ты дипломат.
— А ты животное. Ну вот нужно оно? Нужно тебе такое сейчас? — Едва приметная тень неудовольствия пробежала по лицу. — Да и кому и когда оно такое вообще нужно? — Память отозвала́сь в биенье в висках. Лёгкой противненькой дрожью. Ком подкатил к горлу. Смотришь в меня. Жалеешь? Видишь себя. Семнадцатилетнюю. Взломанную, раздробленную, инфицированную. Полуживую. Себя, погибшую и распяленную в гадском креслице подросткового кабинета.
Избегая столкновенья со своим соблазном, напрочь позабыл о едва затянувшихся корочках на швах твоих стыда и боли. Но оправдываться, рассказать, что хотел тебя, но не хотел ударить лицом в грязь, рассказать, что хотел тебя и поэтому устроил блядскую свистопляску, — стесняюсь. Ну нихера ж себе!..
Лицом, может, и не ударил, но вид-то всё равно мудацкий. Знатно подгадился. И неважно, сколько дерьмища ты уже из-под меня вынесла и в каких позах имела радость меня наблюдать, — нынешней запредельной срамоты это не умаляет.
Нет, позже, я конечно, расскажу. Позже оправдаюсь. Недели через две, когда мы, наконец, радостно и по-взрослому поебёмся.
— …а ручки тебе на што, Алёша? — Пришпилишь, с возбужденной хрипотцой шипя.
А я возьму и соскочу, акцент смещу и рассмешу:
— Санузел общий на этаж, да и не вариант. Белок, а-ха, цепкий. Узнал об этом в пятнадцать, когда пришлось дома чистить забитую раковину, открутил тогда сифон и ручками вытаскивал, фу, слипшиеся колтуны. Но зато разобрался в сантехнике!
— И ты, такой вот зайчик, не отыскал нигде укромного уголка и тары? Давай, колись! Я никому не скажу!
— Ну, милая, там вообще-то общага, типа хостел и типа комендантский час. С утра до обеда гнёшься на плантации, потом беседка, потом спорт или библиотека, потом ужин, беседка, отбой. И первый месяц вообще не до того было.
— Ай бедный!
— Да знаю, конечно, способ…
— В чашечку? В мисочку? В какую-нибудь баночку? — Рассмеёшься в голос.
— Не-а.
И разденешь до костей:
— В пачку от сигарет?!
— …?!!
— Шерлок Холмс я, да?
— Ахуенная!.. Как ты узнал? Как ты узнал, что я буду вести себя именно так? — Вытащу на свет детских-снов-твоих-героиню.
Поймаешь. Ответишь мне репликой героя:
— Потому что я — это ты.
…да, позже, я конечно, расскажу. Позже оправдаюсь. Недели через две, когда мы, наконец, по-взрослому и радостно поебёмся. А пока обнимаю тебя, прижимаюсь сзади:
— Противно, конечно. Но давай не будем. Не прессуй меня, пожалуйста.
У меня температура под сорок. В мудях огнище-стрельбище. Я слабый, нервный и злой. И ты слабая, нервная и злая. На злость нас, правда, не очень-то хватает.
— Лёшенька, забей. Сейчас и сифилис можно вылечить одним уколом. Всё лечится. Кроме СПИДа.
Ты на больничном. Неделю назад тебя скрутил и выпилил невро-монстр. Фредди-когти-лезвия-Крюгер. Доспасалась. В этот раз было поскользнувшееся в луже собственной мочи тулово. Сто тридцать кило инвалид. Наебнулся в ночи, санитаров вы с напарницей не дозвались, сами кое-как втащили в койку, а утром ты в одиночку толкала его в кресле на рентген.
«Не удивляйтесь, это уже давно болезнь молодых, ко мне и двадцатилетние приползают», — ободрил невролог. Укладываться ты до слёз, ясен пень, не хотела и вымолила терапию на дому.
Ты уже начала курс какого-то новомодного убойного обезбола. Зверски болючего. С иглой на треть длиннее стандартной луеровской, достающей, кажется, до кости́. Только начала, только чуть подрезала Крюгеру когти, и тут я такой нарисовался. С букетом. Долгожданный такой такой: «Бля, Лиз, милая, ну прости меня, прости. Вот тебе, кстати, помидорки».
Найти спеца помог кто-то из твоих докторов. Врач тактичен, дружелюбен, осматривает меня, как твоего питомца, как ветеринар осматривал бы драненького гнойненького котёнка, вынутого сердобольной барышней из раскисшей и осевшей картонной коробки, из коробки, запихнутой под еле тёплую, облезлую батарею в промороженном, захарканном подъезде…
Врач с наигранным интересом, но и с явственным сочувствием уточняет, на каком отделении подвизаешься. «На инфарктном, но везут — всё», — выдыхаешь ты со страдальческой гримаской.
Врач выписывает антибиотики, витамины, хлористый кальций для усвоения и иммунитета по вене. Назначает схему и дату повторного приёма.
Ты колешь меня утром, в обед и вечером, каждый день. И только в последний награждаешь, наконец, поцелуем. Завтра мы пойдём за результатами контрольного анализа, но ты уверена: хуй мой в порядке. Не представляю, чем я могу наградить тебя.
— Очень вкусные. Просто обалденные.
Сидишь на кровати с мисочкой. Надкусываешь кожицу, аккуратно высасываешь порцию сока, принимаешься за мякоть, сок стекает по руке, капает на футболку.
— Лиза, можно тебе полизать?
Не то чтобы обрадовал, но удивил.
Вглядываешься в меня с любопытством.
— Мне не нравится. Никому не давала. — Врешь. Знаешь, что знаю, что врешь.
— А я никому не лизал. — Не вру. Веришь.
— У меня же месячные первый день.
— Да и похуй.
Улыбаешься, глаза вспыхнули ласковым огнём:
— Подожди.
Возвращаешь помидор в мисочку, отставляешь мисочку к стенке. Слезаешь с кровати. Идешь в ванную. Я за тобой. Через приоткрытую дверь вижу, как стягиваешь джинсы, бельё с набухшей прокладкой. Пускаешь воду.
Возвращаюсь на кровать. Снимаю своё всё.
Женщины ловки в обмане, умеют имитировать, но по тому, что ты не отстраняешься и я замечаю, как в твоих глазах промелькивают искорки удовольствия, я понимаю, что делаю тебе если не восхитительно, то, по крайней мере, прикольно.
Поднимаюсь, сажусь перед тобой на колени. Надрачиваю себе. Смущённый, заведённый. Совершенно naked.
— Какой я naked перед тобой.
Смотришь пристально. Искры вспыхивают ярче, сильнее.
— Лиза, укуси меня.
Смотришь пристально. С нежным вожделением:
— Больное ты животное.
— Куда хочешь, ну. — Судорога прошла по лицу. Губы дрогнули, онемели.
Поднимаешься. Садишься рядом. Целуешь, жарко, глубоко в рот. Целуешь шею. Ключицу. Прикусываешь сосок. Склоняешься и впиваешься в инфильтрат на бедре.
Заливаю тебе волосы и футболку.
Мы целуемся, целуемся, целуемся.
— Я тебя обожаю.
— Спать хочется. — Мурлычишь в ответ сладко и мы идём мыться.
Тебе пора, но я уговариваю полежать со мной десять минут. Мы засыпаем через пять. В полотенцах, в нежно-золотистой пыльце солнечных лучей закатного солнца, подглядывающего за нами в окно. Под драм'н'басс и в меланхолию, и в эйфорию годного Элти́джея Букема.
Я думаю грустное. Думаю о том, что нега конечна. Думаю, что счастлив почти.