kummerspeck
— И бил отец сына не за то, что пил. А за то, что похмелялся, — прошептал жадными, пересохшими за время сна губами.
Сутулые тени чащоб, захрустев контурами, с рассветом вытянулись черными нитями к тревожному небосводу. Оцепенение ночного леса отступило. Природа включила аудиосопровождение, инструментировала дневные хлопоты подзвучием. Продравши глаза, Подмалёвок метнулся к окну и изучил небо. Затем съел жирную горсть клюквы. Затем бросил на остатки хлеба подтаявший шпик и жадно заел красную кислоту. Затем влупил ковш воды и только тогда принялся растапливать печь лесной избушки.
Когда озорной дымок выскочил из трубы, зачав свои игры с ветром, Подмалёвок повторил изучение неба, достал из кармана мешковатых брюк знатный сухарь, бросил в пасть и загрохотал им на всю опушку. Дружелюбные птичьи переливы не отзывались в сердце. Неприветливость всего остального леса была сильнее щебета пернатых. Лес, казалось, всесюдно извивался колоссальных размеров змеем, маскируясь шумом трепетных крон. Змей этот выгибался невероятными кольцами, уверенный в собственных, всепоглощающих масштабах. Безразличен к любой внешней суете. Мудр. Вечен. Но, свойственно вечности и мудрости, неприветлив. Подмалёвок воспринимал лесной массив именно змеем. Он ощущал его и когда грыз коренья солодки, и опрокидывая в себя горсти раскаленной от солнца земляники. Выжирая дотла робкие кусты шиповника и, подчистую, выщипывая Гусиный лук с полей, немедленно его поглощая. Ощущал и сейчас, шагая к погасшему пруду, в котором он напористо растягивал сетку.
В этот приход дикая среда одарила сеть мускулистой жабой и взъерошенным нырком. Эта птица славится своей страстью к браконьерским сеткам, запутываясь в них до состояния кокона. Если сожрать её прямо на месте — распутать сеть становится плёвым делом. Подмалёвок принялся жрать нырочка вне всяких раздумий, щёлкая молодыми косточками дичи и заливая кровью болтающуюся тут же жабу. Сосредоточено пережевывал, причмокивая.
— Жевать. Надо жевать, — пробубнил он вдруг. — Природа будет ругать тех, кто не жевает. Так учил Хорас Флетчер. Это я всё знаю.
Змей обнажает свою безмолвную пасть. Змей горит жёлтым глазом, видя как жрёт кто-то, а не он сам. Змей желает удушить жрущего, но ждёт. Выжидает, когда недостойный удушения издохнет от беспомощности. Подмалёвок принимается за жабу. Та лопается, как детский резиновый мяч, выкатившийся на грунтовку дачного поселка и угодивший под колесо автомобиля, укомплектованного рассадой. Лопается беспощадно и безнаказанно. Лопается и исчезает. Тщательно пережёвывается.
— Хорас Флетчер. Это я всё знаю, — наговаривает себе под нос Подмалёвок.
Он продирается к избушке, выворачивая рогоз и аппетитно закусывая его корневищем. После таких его походов, гущина камыша вероломно сиротеет, меняясь на пузырящуюся хлябь.
— Это я всё знаю. Я читывал всякие книги. Про разное. И кулинарные. И поваренные. И про Хораса Флетчера. Я их очень любил.
Подмалёвок бредет, попутно изучая небо. Иногда оно одаривало десантированным коробом гуманитарки, горящей кастрюлей отделяемой кабины или капсулы, сердцевины которых могли изобиловать съестным. Такие подарки были редки, оттого и лелеемы Подмалёвком.
— Я их очень любил. Эти всякие книги. Очень любил. Покуда не настало время их сьисти.
Небо причудливо разминает тесто облаков. Воздушный кулич обращается рассыпчатой кулебякой. Раскатывается на колбаски, сыплется к горизонту алыми пампушками и вновь уходит к сводам витыми кренделями. Подмалёвок готов, обезумевшим от нежданного безцепья полканом, ворваться в иллюзорный жар этой небесной пекарни. Опрокинуть в нетерпеливое чрево противни самой нежной сдобы. Чтобы не досталось Змею ни поганой крошки. Ни щепоти рассыпанного второпях кунжута. Ни пылинки пряности. Пожрать всё. Впрок. В одиночку. В одно бесстыдное рыло. Не пресытить праздное, а задавить пламенеющий обрыв всечасно осыпающейся, изматывающей пытки.
Носком худого сапога Подмалёвок ткнулся в дугообразное, напоминающее калач. Совершив обидный кувырок, он поизучал небо и обратился к находке. Находка — калач как калач — только уж больно непривлекателен. Жадно укусив добычу, подмалевок взвыл и отбросил подкову в сторону. Несъедобен оказался этот подкопытный предвестник счастья. Ржавчина уже закусила им и изрыгнула земле, чтобы навечно оставить. Чтобы больше не вспомнить ни на мгновенье.
По Змею ударяет предзакатом. И он, поганя вечерную трель невидимой птицы, исходит шипом. Из непомерного он рассыпается по оврагам ничтожными, ледяными гадами. Остывает, как надрезанный бекон горя в притихшей квартире самостоятельного покойника. Выгорает, как печёная картошка в кострище задремавшего рыбака. Лес уползает в ночь, мерцая обглоданной Подмалёвком чешуёй. Последний же, безрезультатно глядя пред собой, принимается хрустать полынью. На ощупь, когда мгла отнимает очи, её вкус ещё более безотраден.
<2022>