Пуля

Во время классного часа я решила вставить и свои деноминированные пять копеек в общий разговор о новой учительнице литературы. Однокашники забулькали, закипели, а Вячеславна осадила их: «Говорить могут даже самые тихие девочки». «Я не тихая!» — закричала я так, что из соседнего кабинета прибежала злая англичанка, и Вячеславне пришлось отправить меня к директрисе. 

Нет. На самом деле в тот день я промолчала. 

У меня от природы поставленный голос. У меня такая дикция, что на школьных спектаклях мне всегда давали роли с немалым количеством текста. Я солировала в детском консерваторском хоре. Но промолчала. 

«Жирная», «странная», «как из фильма ужасов». В тот день я стала ещё и «тихая». Как ты могла, дорогая моя Вячеславна, назвать меня при всех «тихой девочкой»? Неужели ты не знала, что после этого положение мое в классе станет только хуже?..

«Я над ними издеваюсь, а они этого даже не понимают», — откровенничал один аспирант, а ныне доктор исторических наук о своей педагогической практике. Мне это казалось смешным. Потому что он казался — прекрасным. 

...Она знала. Знала и англичанка, когда во время болтовни о конкурсе «Мисс школа» назвала всех присутствующих девочек, кроме меня, достойными представлять класс. Догадывался физик Юрич, что, когда его спросят о том, кого выбрать на роль Джульетты, меня или мою подругу, и он поспешно (слишком поспешно) назовет имя подруги, я почувствую, как будто мне выстрелили в грудь солью из дробовика. Те две недели, что я любила его — до самой поездки в Прагу, когда он пьяный в барабан ввалится к нам с красавицей Машей Дудкой в номер и спросит её, почему она до сих пор не сняла штаны, — те две недели от нежности до печального презрения я пролетела, как в вагончике американских горок, и остановка была — жесткой. 

«Считаешь меня садистом?.. Детка, сейчас я совершаю свой самый мазохистский поступок» — с этими словами Билл выстрелил в голову Невесте, избитой до полусмерти, беременной от него киллерше-телохранительнице, ученице, духовной дочери. С восемнадцати лет в моей голове сидит эта тарантиновская пуля: можно мучить, любя. 

«Считаешь меня садистом?..»

Когда я разорву ему сердце десятью пальцами — пятью, как Невеста, не смогу, всё-таки я обучалась писать тексты у Дмитрия Воденникова, а не у Пэй Мэя драться — так вот, когда я разорву распадающемуся на части Биллу моей судьбы сердце десятью пальцами, вот тогда он впервые посмотрит на меня, «тихую девочку», теплыми, мокрыми глазами и скажет, еле ворочая языком: «Ты не плохой человек. Ты замечательный человек. Мой любимый человек». 

«А ты — садист» — отвечу я полушепотом. И на этот раз он меня услышит.