«Белочка» 9

Однажды в «кадр» попал Налим со своей командой. Они пришли отмечать день рождения Санька. Василий встал из-за стола, за которым сидел с Федором, подошел поздороваться и похвастаться недавно приобретенной работой художника Белкина. Мафиози переложил свой длинный вейп в левую руку, правой пожал протянутую руку Василия. Тот пригласил гостя последовать в сторону своего столика, над которым красовался белкинский коллаж. И тут что-то произошло, краем глаза они увидели ошарашенное лицо Федора, наводящего на них телефон, а сами уже непроизвольно поворачивали головы вправо — из-за из спин как будто потянуло мощным сквозняком, образовавшимся после бесшумного взрыва. Но на этом месте ничего не было, оно было вызывающе пустым. Сюжет опять ускользнул. Налим и Василий подошли ко столу, счастливый Федор протянул им телефон, оба присвистнули. Санек тоже подошел, за спиной у него висела гитара, неизменно сопровождавшая его на подобных мероприятиях. Увидев себя на месте рембрандтовского барабанщика, он злобно хмыкнул и пошел с «братвой» на второй этаж, где их уже ждал накрытый праздничный стол. 
Налим задержался. Было отмечено незначительное сходство Василия с капитаном Франсом Баннингом Коком и значительное — Налима с лейтенантом Виллемом ван Рёйтенбюргом, а также Шарика — с собакой на картине, некоторое сходство Санька с барабанщиком, весьма незначительное — «братвы» с группой ополченцев. Главная загадка «Ночного дозора» (1642) рыжая девочка (или карлица) с петухом и пистолетом за поясом нашла кричащее соответствие в невидимом источнике «сквозняка», который почувствовали главные герои представления. Федор, по его словам, ощутил мощный напор на него со стороны сюжета.
Василий, к неудовольствию Федора, вкратце рассказал недоумевающему Налиму об устройстве коллайдера. Мафиози пришел в восторг, на что инженер заметил, что едва ли бы он не счел это безумной идеей, если бы не оказался в эпицентре более-менее удачного опыта, с чем Налим весело согласился. Далее обсуждалась интертекстуальная корреспонденция двух групп персонажей: с рембрандтовской стороны — рыжей девочки (карлицы), бегущего мальчика в левом углу, собаки, с веласкесовской — инфанты, двух карликов, спящей собаки. Забавно, что на месте рыжей оказались перекликающиеся друг с другом инфанта (рост, место на картине) и карлица (типаж). «Ночной дозор» был написан на 14 лет раньше «Менин», но художники не встречались и крайне маловероятно, что видели работы друг друга — Испания и Нидерланды тогда воевали. Хотя это и не важно, так как интересен мог быть только хронологически невозможный ответ «Ночным дозором» на «Менины» — суматоха, предвещаемая картиной Веласкеса, разразилась на групповом портрете Рембрандта.
Когда Налим наконец присоединился к своим, Санек пел в своем излюбленном стиле медленного панка новую песню:
Мы не умрем, Рок лишь над вами властен.
Ты — барабан в его руках, пастух,
И Он всегда испытывает счастье,
Коль удается мелодичный стук.

— Длинная история, — произнес Карповский вместо ожидаемой похвалы стихам.

Чуть позже поздравлять Санька поднялся Василий. Он подарил именнику арбалет в форме скрипки, не особо ценный, только раздражавший его и Ниночку своей примитивно фокуснической конструкцией. Кстати, как скрипка подарок был тоже вполне функционален.
— Намек понял, — усмехнулся Санек.
Тогда его никто не понял, а он, как оказалось, имел в виду хогартовского скрипача, встречающего нового безумца фриджазовым соло. Санек почему-то решил отомстить за барабан именно Федору. И сделал это, по обыкновению, жестко. Он попросил у Ниночки разрешения снять в кафе фармацевтический рекламный ролик для одного из клиентов «Перформатива». Юмористическую сценку с чудесным исцелением. Сценарий был как всегда дебильный: больного зверски избивают, пытают при помощи всяких приспособлений, угрожают убить, однако он отказывается исцеляться. Наконец появляется грудастая телка с таблетками и больной сдается. Фирма Налима не стремилась к расширению клиентуры и, по сути, лишь имитировала пиар-деятельность, требуя при этом за свои услуги неадекватных гонораров. Нужной для отчетов самоокупаемости она достигала благодаря совместным проектам, в которые вносила нулевой творческий и существенный дипломатический вклад. Если кто-то все-таки отваживался заказать «Перформативу» эксклюзив, фирма подходила к делу со всей душой, что, однако, только отдаляло клиента от благоприятного результата, так как душа эта стремилась не к успеху, а к самовыражению.
Ниночка пообещала спросить у мужа, не помешает ли съемка ролика работе коллайдера. Федор с восторгом одобрил идею и вызвался играть роль больного, он очень хотел испытать на себе вариант вхождения в сюжет нарочито искусственным образом. На это и рассчитывал Санек. Договорились, что Федор будет участвовать в составлении мизансцен, то есть займется их умеренной хогартевизацией, а также выбрать для съемок день, когда в кафе не будет ни Василия, ни Налима. Для посетителей на это время кафе тоже закроют.
Разумеется, никто не собирался избивать Федора по-настоящему, пытки были липовыми. За исключением одной — той, которой прославилась больница в Бедламе — «вертушки»: кресло с пациентом подвешивалось к потолку, затем врач приказывал вращать его то быстро, то медленно. Сильное головокружение и рвота, вызванные данной процедурой, считались эффективным терапевтическим средством. После очередного дубля Федор буквально стек на пол и обнаружил вокруг себя стоящих вперемешку персонажей Хогарта, из которых выделялся Санек, фальшиво, но узнаваемо играющий на скрипке «Let it be». В следующий момент Федору вылили графин воды на голову. Что он чувствовал, было непонятно, однако нездоровый интерес к происходящему в его взгляде был очевиден. Ему дали платок, он вытер лицо и отключился. Санек так и не признался, что платок был пропитан хлороформом.
Вечером Федор позвонил Нине из психбольницы, сообщил, что явился туда сам, хочет несколько дней полечиться. Санек сказал, что не заметил, как инженер исчез со съемочной площадки. «Братва» подтвердила его версию. Собравшись вместе, Василий, Нина и Налим легко разгадали замысел Санька, однако было непонятно, почему Федор его не сдает. Неужели он поверил, что с помощью коллайдера телепортировал в дурдом? На следующий день во время свидания с Ниной Федор подтвердил сказанное ранее по телефону: съемки не при чем, он еще до них понял, что немного двинулся, поэтому и попросил дать ему роль больного. Спасибо Саньку, помогшему ему сделать правильный шаг. Между тем лечащий врач сообщил Нине, что, во-первых, Федора нашли без сознания в приемном отделении, во-вторых, по его, врача, мнению, он симулирует психическое заболевание. Василию, пришедшему через день, инженер сказал, что Санек — злобный мудак, но он им пригодится. Для дела надо, чтобы Федор провел здесь несколько дней, нужные для расчетов программы есть у него на телефоне. Еще через день он уверял Налима, что Санек — отличный парень и гений, его надо не наказать, а поощрить. На четвертый день пришли люди с оборонного предприятия, которым Федор объяснил свое пребывание здесь профилактическими мерами.
На самом деле на него нашло озарение. Он понял, что коллайдер должен находиться где-то еще, у него должен быть филиал в другом месте. Примитивная грубость приемов Санька лучше всего подходит для той функции, выполнить которую средствами Василия и Федора может оказаться затруднительно, — выпнуть жертву за пределы стартовой площадки коллайдера — навстречу новому измерению. Однако это место должно быть подготовлено, выход в вентиляционную камеру четырехмерности необходимо просчитать, а это большая работа. Федор остался в дурдоме, чтобы ее сделать. Где еще произойти революционному прорыву человеческой мысли, как не здесь! Жертву нужно так сюжетно разогнать в коллайдере, чтобы она телепортировалась именно сюда. Пусть не физически, пусть бросок совершит только сознание, но место, куда оно перенесется, должно быть совершенно конкретное, узнаваемое и оснащенное нужным коинсидентальным инструментарием. Этому месту необязательно быть дурдомовским по своему содержанию, достаточно, чтобы дурдомовской была рамка, которая послужит своего рода соединительным звеном с «Белочкой». Налим поможет с выделением особой комнаты в психбольнице, скажем, для арт-терапии или культурного отдыха.

Василий был обескуражен предательством Федора. Не предупредить его о фармацевтическом сеансе, устроить лабораторный опыт, противоречащий принципам беспристрастной коинсидентальной документалистики, вступить в сговор с Саньком! Последнему о коллайдере рассказал, конечно, Налим, у которого не было секретов от «братвы». А ему Василий был вынужден открыться опять же из-за Федора, разоткровенничавшегося при мафиози о параллелях с «Ночным дозором». Сколько человек теперь знают о коллайдере? Не бог весть какая тайна, но на чистоте сеансов эта широкая осведомленность непременно скажется. Доверять инженеру он больше не мог. 
Тем не менее, Василий решил поддержать идею Федора, она ему показалась перспективной. Они договорились отталкиваться от «Менин» Пикассо и задействовать другие авангардные стили. Федору, хорошо в них разбирающемуся, предстояло подобрать образцы интерьера и продумать расположение предметов. Для этого надо было вжиться в данное пространство. Одновременно Василий задумался об альтернативном филиале и вскоре у него возникла мысль о музее. Тайком от инженера он предпринял уверенные шаги в этом направлении.
Федора с работы все-таки уволили, попросив покинуть хорошую казенную квартиру. Он полностью переселился в дурдом, у него были свои ключи, пропуск, он мог свободно приходить и уходить в любое время, питался в одной столовой с больными, пользовался их туалетом, завел среди них друзей, творческими подсказками которых часто пользовался. Со временем в его индивидуальном палате начало расти нечто неудобоваримое и грандиозное. А Нина сошлась с Налимом.

— Он не ревновал? — спросил Карповский.
— Какое там! Даже обрадовался, свин несчастный.
— А до этого ревновал?
— Ну, подозревал, как все, что мы с Васькой трахаемся. Интересовался моими прежними знакомыми, о тебе расспрашивал.
— Что ты ему обо мне рассказала?
— Разумеется, все, — удивленно посмотрела на него Ниночка. — Но сейчас думаю, что это не ревность была, а расчеты какие-то. Он сразу был темноват, оборонщик хули, а в дурдоме что-то с ним совсем не то сделалось.
— Может быть, распечатал это свое четвертое измерение?
— Нет, ему самому туда расхотелось соваться, зато кого-нибудь другого запузырил бы с радостью. Сначала на Ваську ставил, теперь, думаю, на тебя глаз положил.
Карповский вспомнил предупреждение Налима. Как-то странно они его обрабатывают.
— Что он такого наворотил в своей палате?
Ниночка достала телефон. Фотка была ошеломительная.

В центре на удивление высокой палаты немного отклонившись от перпендикуляра влево торчал перевернутый ядерный гриб, клубы дыма были составлены из элементов растительности, архитектуры, мебели, книг, детских игрушек, кухонной утвари и еще много чего. Все это как бы начало растворяться в лаве, было серым, но еще не потеряло фактуры. Ножка гриба в своем основании плавно переходила в обнаженную женскую скульптуру, полуразвернутую, как бы прячущую свою наготу от любопытного взгляда, ниже пояса женщина растворялась в ножке гриба. Над ее головой делала плавный изгиб выросшая из потолка массивная дубовая ветвь. Она эффектно обрамляла выведенное на стене слово ЛАВ, как бы закрывая последнюю букву А.

Карповский вспомнил ночной звонок на телефон Анны Ивановны, но Ниночке, разумеется, ничего об этом сказал.
— Это игра слов такая? — спросил он. — Лава любви?
Ниночка задумчиво пожала плечами. Искусствоведу показалось, что она тоже не первый раз видит это слово.
— Не замечала у него склонности к таким играм. Может, уже было написано?
— Если и было, в рамочку он взял его явно неслучайно.

Фигура женщины не походила на богиню любви, она была полная, коренастая, с почти детским личиком. Слева от гриба стоял мольберт с большой картиной, повернутой обратной стороной к зрителю. Справа на полу располагалось огромное птичье гнездо, которое вполне могло служить ложем сна для здешнего обитателя. Стены комнаты опоясывали книжные полки, полузаросшие-полуразрушенные дикой растительностью. Книги на уцелевших полках перемежались со статуэтками и прочей декоративной ерундой.

— В упор не вижу модернизма, — сказал Карповский.
— А что видишь?
— «Менины»... Кстати, на мольберте они?
— Там белый холст. По крайней мере, был белым, когда делалась фотка.
— «Свидание» Фрагонара. Неплохо обыграно.