Теория относительности
Мы лежим на полу, на ковре, бывшем когда-то в ярких арабесках и медальонах, а теперь в белесых залысинах, как гоголевский Акакий Акакиевич. Диван плотно занят, на нём бесформенными кучами всё, что нечего надеть. «Даже в беспорядке должен быть порядок», — любит повторять Анька. Это её однушка, её диван и её кучи, выстроенные строго по цветам спектра: Каждый охотник желает знать, где спят фазаны. Жёлтый Анька не любит, поэтому между оранжевым и зелёным — белое и в клеточку. Лифчики, трусы, блузки и необъятный шарф, который по мере необходимости служит последУшевым халатом, одеялом и пеньюаром, когда приходит Дима, Анькин приходяще-уходящий как бы муж. Не удивлюсь, если Анька смастерит себе из этого шарфа подвенечный наряд. Я называю Диму Перпетуум-мобиле. Это в глаза. За глаза он проходит у меня как «морковник», слово, вынесенное с институтской лекции об обычаях и традициях Древней Руси. Если у мужчины не было видимых физических недостатков, но он никак не женился, односельчане подозревали, что его желания не совпадают с его возможностямии, и, не имея в обиходе слова «импотент», обозначали в разговоре такого персонажа как засохший корнеплод.
Дима ходит туда-сюда восемь лет, превратившись по ходу движения из импозантного поклонника в потрёпанного лысеющего ухажёра, практически в родного брата вышеупомянутого ковра. Анька называет его «Мой Димочка» и надеется на марш Мендельсона. Лучше всего на органе, на котором музицировал сам автор бессменного спутника брачующихся. Феликс Авраамович всего лишь написал мелодию для пьесы «Сон в летнюю ночь», к сцене, в которой царица фей и эльфов Титания выходит замуж за ткача с ослиной головой. Мендельсон только хотел музыкально подчеркнуть фарс происходящего, а попал в «десятку». Композиторский орган стоит в Тотэнхэме, в церкви Святой Анны. Это — знак. Анька верит в знаки. Встреча с Димой тоже была знаком, здесь я с Анькой согласна. Правда, у меня этот знак — минус, у Аньки — плюс.
Она наткнулась на свою судьбу на жд станции в Репино, куда ездила по воскресеньям на бабушкины пирожки.
— Нам с Вами по пути, — сказал Дима, глядя, как Анька водит пальцем по расписанию. — До Комарово меньше четырёх километров. Если мы пойдём со скоростью 4 км в час, будем там через 55 минут, раньше следующей электрички.
Они пошли по шпалам. По дороге Дима подарил Аньке сорванный у края насыпи веснушчатый мухомор и коротенько изложил теорию относительности — все события во Вселенной происходят в четырехмерной системе координат: три из них пространственные, а четвертая — время. Тела своими массами вызывают искривления метрики этого эйнштейновского четырехмерного пространства.
Анька была способной ученицей и, уловив «тела» и «масса», поняла, что надо худеть.
Отодвинув к стене журнальный столик, мы лежим голова к голове, я на животе, Анька — на спине, едим растаявшее мороженое и грустим. Эта наша традиция. Повелось со студенческих лет, когда в сессию в голову уже ничего не лезло, а расходиться не хотелось. На улице майская гроза, дождь барабанит в окно. Самое то для грусти...
Первой грустить начинает Анька:
— От нас уходят лишь те, кому с нами не по пути, а нужные люди остаются навсегда.
— Фигня, — возражаю я, представив «морковника». — Часто рядом болтаются те, кому нужны мы, но это не значит, что они нужны нам. Чтобы понять, кто нужен нам, надо понять себя. Путь к себе — самый трудный!
— Опять фигня, — не соглашается Анька и тоже переворачивается на живот. — В своей голове разобраться проще, чем в чужой. Не можешь сам —в помощь психолог, психотерапевт, на крайний случай — психиатр и нейролептики. Самый трудный путь — путь к близкому человеку. Как заглянуть в чужой таламус? Вот, например, Мой Димочка...
Я отключаюсь — у Аньки всё связано с Димочкой: выбор театра на воскресенье, температура воздуха в комнате и количество булки в котлетах. Димочка предпочитает БДТ и филармонию, плюс 22 по Цельсию и не больше 180 грамм белого хлеба без корки на полкило фарша из свинины и говядины. С Димочки начинаются утро-день-вечер, зима-весна-лето-осень, планы на отпуск и на жизнь. В промежутках, забившись в уголки Анькиного сознания, её новые стихи, короткошёрстная британка Леди и я.
— Последнее время я его не понимаю... — я включаюсь в Анькино журчание. От философических экзерсисов она плавно переходит к своему, девичьему. — Сказал, что у меня душераздирающе несолёные пельмени и складка на животе. Я взяла абонемент в бассейн. Сорок минут активного плавания — двести грамм минус. Пять грамм в минуту.
— Несолёная еда и складка — это симптом. Шерше ля фам? — теперь я переворачиваюсь на спину и изучаю муху на потолке.
— Неа, — не пугается Анька. — Димочка везде бывает со мной, а в офисе у них из женщин только старуха. Он так бухгалтершу называет. Зачем ему старуха? Димочка говорит, что у неё в глазах два класса и коридор церковно-приходской школы.
Потом я уезжаю в экспедицию. В Старый Крым, на всё лето, со съёмочной группой какой-то лабуды про древних славян. Красоты природы, фрукты, поездки на море. Вообще-то ехать должна была Анька, но она не может. У неё Димочка. Аньке позвонил Золотницкий, на третьем курсе он влюбился в Аньку, а у неё уже был Димочка. Золотницкий сбежал от несчастной любви страдать в театральный. Теперь он помреж и выбил в бюджете ставку консультанта. Прямо по Анькиной кандидатской — «Система верований и обрядов у древних славян». Но Димочка не сможет три месяца без душераздирающих пельменей. Поэтому еду я, со мной Анькина диссертация и толстая книжка с картинками.
Грустить по телефону получается нечасто — связь плохая, к тому же оказалось, что всё-таки надо работать.
Анька дозванивается в последний день. У меня, как в пионерском лагере, прощальный костёр с печёной картошкой, тёплое шампанское и необременительный роман с оператором. У Аньки в голосе слёзы:
— У меня две новости — плохая и очень плохая. Плохая: Леди пришлось усыпить. Инфекционный перитонит, я проворонила..
— А очень плохая? — я отодвигаюсь от оператора, мне не до него.
— Димочка женится. На Старухе. Оказалось, что это фамилия. Она немножко беременная, — всхлипывает Анька.
— Давно беременная? — удивляюсь я прыти «морковника».
— Помнишь, у меня перед майскими был грипп? — говорит Анька. — Димочка боялся заразиться.
— У тебя был грипп, а не бубонная чума, — злюсь я. — Ещё мне кажется, что это совсем не плохая новость, а очень даже хорошая. Наконец-то ты заметишь, что есть мир за пределами Димочкиных штанов.
— Он хочет, чтобы я пришла на свадьбу, проводить его в новую жизнь, — Анька меня не слышит. — Ты пойдёшь со мной?
— Единственное, место, куда я пойду к твоему Димочке, — взрываюсь я, и оператор испуганно исчезает в ночи. — Проводить его в последний путь, в самый последний! Три горстки земли и медные деньги!
— Это я виновата, — трагически вздыхает Анька. — Я не нашла правильного пути к близкому человеку.
— Ты —ненормальная, Аня? — задаю я чисто риторический вопрос. — Ты себя не нашла! Или заблудилась в пути... Как ты там говорила — психолог, психотерапевт, психиатр? Тебе не кажется, что стоит попробовать?
— Я похудела на пять килограмм за девять недель, это по 555 грамм в неделю. Ты дашь мне надеть на свадьбу твоё прозрачное платье под Айрис ван Херпен? Димочка поймёт, кого теряет, а Старуха умрёт от зависти, — Анька непробиваема.
-У тебя Стокгольмский синдром, ты окончишь в дурдоме, я буду приносить тебе апельсины. В добрый путь, подруга, — говорю я и отключаюсь.