Картина

И опять этот странный эффект, будто ударили под дых и вышибли воздух из легких, — тело на месте, а сам летишь куда-то, куда-то туда, где ни гравитации, ни глупых законов физики, правил, границ, а только притяжение, наполненность непостижимым, как полет этой девочки, есть порхающие бабочки и ощущение щекочущих крыльев сквозь пальцы.

Перед картиной закономерно забудешь прошлое, дорогу, как здесь оказался, станет безразлично, как уйдешь, что будет после — такова сила изображенного. 

Холст беспощаден, ибо дает все сразу, от тебя зависит, сможешь ли принять. 
Трудность в том, что понимаешь все, мгновенно, весь посыл, ты ведь уже там, но декодировать тонкую вязь интимных линий в буквы, будто сказать; «Сезам, откройся!». Будто открыть то, что не для всех, не каждый увидит бисер и нарисованную дверь среди скал. 
Но как? Как делиться щедростью с другими? 
Руки. Много рук. Руки, как люди, — с каким сожалением, неохотно они отпускают ее. Руки созданы для нее. Без нее они так и останутся здесь, осиротевшие, застынут в позе мольбы, обращенной в пустоту мира.
Мира без нее. 
Что было, что будет этой ночью без дна? 
Картина сотканная из вопросов, и ответы — в тебе. 
Тебе решать, возможно ли подключиться к порталу и увидеть: 

«Когда переполнена чем-то, будто воздушный шарик, тебя уносит, и руки, с которыми ментальная связь, они то держат, то отпускают, они не дают ни жить, ни быть, они несут, но куда? Но уже все, все, послушай, это ведь кровь? 
Пожалуй
Но почему? 
Потому что слез не увидеть
Но как? как это оправдывает головоломку этих рук, их битву? И каждая бабочка неповторима будто душа

Все так, все это во мне»

Некоторые вещи бывают понятны и поняты до конца. Их можно потрогать, принять, пропустить сквозь себя. Оставить себе что-то, или выбросить. 
А некоторые прокручивают тебя как фарш, и выходя из случайной мясорубки, не узнаёшь окружающее, понимаешь, что уже никогда не станешь прежним, единым и целым, осознаешь, что в этом нет сущего, цели, предназначения, и все придумано, чтобы оправдать так называемый материальный мир и условности. 

Запечатлённая в полете эмоция не может быть понята, как пролетающий звук, нота. Большая удача увидеть эту, собранную в одну точку, чью-то жизнь, судьбу, историю крика. 

«Любовь, страсть, страдание и невозможность разрывают меня изнутри до крови, меня несет, бэби, тела нет, нет дела, мой маленький Большой Взрыв разносит меня по Вселенной, и мне уже плевать, где эта точка невозврата, бабочки-сны, бабочки-души, бабочки-дни бессмысленных, драгоценных мгновений, пусть в чем-то красном эти руки, дающие жизнь и не дающие жить, пусть держат, но меня уже нет, потому что я повсюду».

Привязывать смысл к безопорно-взвешенной нервозности картины все равно, что груз к воздушному шарику — он полетит, но низко, и врядли наблюдатель ощутит на своих ресницах небесную пыль с крыльев легкомысленных мотыльков. В этой пляске рук, не подчиненных логике танца, в плавающих красных водорослях волос, в страшной красоте детского непорочного лица, в порочном теле блудницы — бездумное, расточительное электричество зашифрованных линий во всем,- оно сводит с ума и хочется уйти, со стоном прикрыть глаза ладонью.
И понять, что-то понять помимо осязания и символов, чем-то пока еще чистым внутри, как ребенок ребенка, без оправдания и грязи, без оценок, плевков и деланного лицемерного восхищения, понять, что же привело тебя сюда, к подножию этого откровения, зачем — ведь ты прожил в полной уверенности, что тебя вскормил и воспитал хаос, что все мы похожи друг на друга как свиньи, а завтра наконец уйдем и перепреем в земле, — так что же останется? 

Останутся эти линии, краски, то, что не потрогать, а только молча наблюдать, не дыша, — пока еще есть время, пока еще есть чем.

художник Бонни Мур