«Белочка» 5
День третий
Утром Карповский застает возлюбленную на кухне в одном фартуке — она готовит завтрак, стоя к нему спиной. Искусствовед испытывает эстетический восторг: ансамбль ее складок в точности воспроизводит ацтекский орнамент, он не находит ни одного композиционного изъяна, следы вчерашних пыток придают рисунку налет винтажности. В то же время искусствовед понимает, что кто-то подсказал Анечке этот выгодный ракурс, а может быть, и помог отработать этот кухонный номер. Карповский набрасывается на бедную женщину сзади и утоляет свою многогранную страсть.
Во время завтрака Анна Ивановна рассказывает о «фамильном» увлечении стрельбой (ее девичья фамилия — Стрелкова). Карповский шутливо замечает, что в зоркости ее глаз он убедился, а в меткости стрельбы — не горит желанием. Ему звонят с неизвестного номера. Это — Налим, он хочет поговорить, Карповский не против, нет, за ним не надо заезжать, он сам найдет контору. Следователь молчит. Должна спросить, кто звонил, но не спрашивает. Смотрит так, как будто знает, кто звонил, зачем и о чем будет разговор. Ну еще бы она не знала! Заманили в ловушку, суки...
Только в грозном утреннем тумане
Бьют часы в последний раз:
Донна Анна в смертный час твой встанет.
Анна встанет в смертный час.
Опустила глаза, ест завтрак, вид суровый. Возможно, ей не понравилось, что он скрывает свое местоположение. Карповский говорит, кто звонил и зачем. Анна Ивановна немного удивляется, вид ее добреет, она советует не бояться Налима — он якобы под колпаком. Карповский не понимает, что это значит. Понимает только, что предстоящей встрече с криминальным авторитетом она не препятствует.
Анна Ивановна едет в прокуратуру, после обеда они встретятся в «Белочке». Евгений Павлович направляется в PR-агентство «Перформатив», где его ждет Налим. Здание причудливое, Карповский его раньше не видел, он редко бывает в этой части города. Оно напоминает глаз гигантской сказочной рыбы, выглянувшей на поверхность. Выпуклый полукруглый фасад почти полностью сделан из затемненного зеленого стекла, над ним металлическая арка — веко, которое, надо полагать, на ночь опускается. Вверху, слева от арки — балкон в стиле ар-нуво, плавно заворачивающий за угол дома и расширяющийся до просторной веранды. Недалеко от входа — модернистская (в духе Альберто Джакометти) статуя Дон Кихота на Росинанте, то ли охраняющего рыбу, то ли собирающегося выступить с нею в поход.
Налим в своем кабинете смотрит сериал «Хромые лошади». На нем белая майка с черным логотипом «Белочки», широкий пояс, черная жилетка, черные укороченные штаны, — словом, он похож на пирата, даже немного на Джонни Деппа. Комната выполнена в виде полукруглой капитанской рубки, с наклонными окнами и каким-то странным штурвалом — он маленький, белый, установлен на широком белом постаменте. Приглядевшись, Карповский узнает контуры инфанты с одного из многочисленных каверов Пикассо на «Менины» Веласкеса (1957), затем в глаза ему бросаются элементы, подсказанные другими каверами. Все это не делает комнату модернистской, а лишь несколько динамизирует ее семантику. Рука Измайлова хорошо чувствуется.
Налим, выключив кино, по-дружески здоровается с Карповским. Приглашает к столу, наливает сухого красного вина, пододвигает тарелку с сырным ассорти, орехами и виноградом.
— Забудьте про Любу, это выдумка Санька, зачем-то подговорил ее вас соблазнить. Вероятно, хотел проверить, можно ли иметь с вами дело, — Налим слегка дернулся, потом тихонько затрясся и вдруг залился непоказным, негромким, но включенным на максимальную мощность смехом.
Карповский подивился детской непосредственности криминального авторитета.
— Наверно, иметь такого подручного — большая отдушина, — усмехнулся он.
Но потом до него дошло, что смеются над ним, над его бурной ночью с Анной Ивановной. Какая Люба? Какие проверки? Ему самому стало смешно.
— Да, да, просто находка! — немного успокоившись, подтвердил Налим. — Про него сериалы надо снимать.
Евгений Павлович начал сомневаться: зачем Налиму над ним смеяться, если он ему зачем-то нужен? Так ведь можно и отпугнуть планируемого партнера. Шантажировать его нечем, инцидент с Любой не может послужить рычагом воздействия, такое могло прийти в голову только отмороженному Саньку. И зачем Налиму выдавать своим смехом участие в операции Анны Ивановны? Лишь от нее он мог узнать о бурной ночи. Если за ними проследили, то это тоже незачем афишировать... А что если она не в деле? Казалось бы, позитивный поворот мысли вызвал у Карповского двойственное чувство — жениться ему не хотелось.
— Васек мог подсказать много прикольных фишек для сценария, — вздохнул Налим, продолжив тему сериала. — Он умел выделить нужные моменты.
— Увы, я не по этой части, — попробовал перейти к делу Евгений Павлович.
Налим взял со стола красивый вейп в форме курительной трубки, затянулся.
— Вам Люба не по вкусу пришлась или вы со всеми студентками так? — спросил он, добродушно улыбаясь.
— Со всеми. Я в этом отношении расист, — ответил искусствовед.
— Может быть, вы так оправдываете для себя страх увольнения?
— Или страх, что разочарую молодую страстную особу в сексуальном отношении, — подсказал Карповский следующий ход. — Не знаю. Может быть. Но я не представляю, как бы смог читать лекции женщине, с которой переспал.
— Ага, понятно! Преподавание — это для вас способ соблазнения. Если результат достигнут, прикладывать усилия больше не хочется, — продолжил все так же беззлобно шутить Налим.
Карповский задумался. Стоит ли рассказывать ему о научных экстазах? Нет, лучше подыграть.
— Наверно, в этом есть доля истины. Перед мужской аудиторией трудно читать, никто горящими глазами не смотрит, скучно, время медленно течет.
— Да, мужчины — ленивые дураки, кайфовать от науки не умеют, — вздохнул Налим.- Васек умел. И другим умел доставить.
— Он был по маргинальным кайфам спец. Его нелегко было понять.
— А вы его понимали?
— Не всегда, — признался Карповский. — Сейчас, может быть, совсем бы не понял. Наворотил он тут делов.
— И умер более чем странно.
— Для меня его смерть — полная загадка, — сказал Карповский, полагая, что от него ждут какой-то гипотезы. — Надеюсь, следствие что-нибудь выяснит, но едва ли с моей помощью. Я просто развлекаюсь разными искусствоведческими штучками, которые он оставил. Думаю, от моих услуг скоро откажутся.
Налим погрустнел. Кажется, ему не хотелось, чтобы сотрудничество следствия с Карповским в ближайшее время прекратилось.
— Это вы устроили ему тот заказ? — осторожно спросил искусствовед.
— Он очень просил. Через горадминистрацию сделали. Музей полагал, что античная экспозиция ему не нужна, но удалось их переубедить. В итоге, все выиграли, и я бабла поднял неплохо.
— Он же во время этой работы все подготовил? — еще осторожнее спросил Карповский.
Налим грустно улыбнулся.
— Подготовил всё к своей смерти?
— К проникновению в музей. Смерть, по всей видимости, произошла случайно, Василий произвел какой-то шум или что-то задел и статуя упала. Возможно, она еще до этого отклонилась от своего центра тяжести.
Налим посмотрел на Карповского с насмешливым интересом.
— Почему вы думаете, что на него упала статуя? — спросил он.
Искусствовед почесал затылок. Хм, и вправду. Есть же другой вариант.
— Больше похоже на то, что он упал вместе со статуей, — подтвердил его догадку Налим.
— И зачем бы он полез с нею обниматься? — поинтересовался Карповский.
— А что если не обниматься, а бороться? — прищурив глаза, спросил восточный пират.
Проще всего было сейчас сказать что-нибудь юморное на тему борьбы, Налим, конечно, этого и ждал, но Карповский вспомнил кое-что поинтереснее.
— Он как-то говорил по пьяне про неподвижность каменных кумиров, что она только кажется нам таковой, на самом деле они гиперактивны. Мол, мы своим трехмерным взглядом не можем этого увидеть.
— Гиперактивны статуи или боги? — резонно спросил Налим.
— Статуя и есть бог в том виде, в каком мы, обычные люди, способны его лицезреть. Скульптор не создает кумира по какому-то мысленному образцу, его создает сам бог, используя скульптора в качестве инструмента. Бог как бы проделывает дырочку в бумаге и показывает кончик ногтя — это и есть статуя.
Налима такое объяснение явно не удовлетворило. Он плеснул вина в бокалы.
— Метафоры все портят, — вздохнул он, — но я понимаю — без метафор никак.
Карповский пожалел, что не привел в качестве примера пузырь на воде.
— Почему же все-таки вы думали, что на него упала статуя? — спросил Налим.
— Может быть, потому, что он любил поговорить о случайностях? — предположил Карповский.
Пират повеселел.
— О, да! Васек был маэстро случайностей! — Они выпили. Налим обильно пыхнул вейпом. — Они-то его и погубили.
Искусствовед был заинтригован.
— Вы что-то знаете?
Налим задумался.
— Я знаю намного меньше, чем те, с кем вам придется разговаривать. И ввиду этих предстоящих бесед, хочу сказать вам вот о чем. Во-первых, мы, наше PR-агентство, никаких интересов в этом деле не преследуем. Кроме пассивного любопытства. Оказались волей случая причастны, испытали своеобразное удовольствие. Кое-чем мы помогали, и этим оплачивали место в зрительном зале. На сцену сами не лезли. Я это говорю, чтобы вы не забивали голову детективной ерундой, а занимались делом. Будут наверняка валить на нас, мол, что-то нам надо было в этом музее. Это — бред, ничего нам там не надо было. Мне очень интересно, что вы найдете, и поэтому я не хочу, чтобы вы тратили время на поиски того, чего нет.
— Насколько я могу судить, вас пока никто ни в чем не подозревает, — заметил Карповский.
— Подозревают, просто вам не говорят. Это уже хорошо, что стараются не мешать. Во-вторых, я был бы рад, если бы вы иногда делились со мной своими наблюдениями. Мне это все очень интересно. Не все, конечно, а то, что связано с живописью, искусством. Тут не только профессиональный интерес... — Налим замялся. — Мы, как я уже сказал, оказались причастны, кое-что необычное испытали, хотелось бы это — чуть не сказал «повторить» — понять, по крайней мере. Повторить бы тоже неплохо, но в том же виде это, увы, невозможно, а в другом... Другой может закончиться плохо.
— Что вы испытали? Можно подробнее? — заинтересовался искусствовед.
— Мы подключились где-то в середине сериала. О содержании предыдущих серий у меня поверхностное представление, желательно, чтобы вы узнали все сами от непосредственных участников. Без этого нет смысла рассказывать.
— От кого именно?
— От Фишера. Он, как я понял, хочет с вами пообщаться. Санек тоже кое-что знает, но этот хмырь едва ли поделится.
— Почему Фишер вас боится? — спросил Карповский, вспомнив реакцию интеллигента на появление иномарок и Санька.
Налим широко улыбнулся, как будто желая продемонстрировать, что в нем нет ничего страшного.
— Фишер ничего не боится. Мы просто не вписываемся в его формулу. А вы вписываетесь. И с этим связано мое следующее пожелание. Наверняка вы захотите помочь ему в продолжении Васькиных опытов, когда узнаете об этом побольше, и я, честно говоря, сам бы хотел, чтобы вы их продолжили. Но должен предупредить, тут что-то нечисто. И дело не в вероятности смертельного исхода.
— В голову приходят три варианта: сатанизм, масонство, инопланетяне, — с ироничной озабоченностью высказался Карповский.
Налим не улыбнулся.
— Вы, кстати, знаете, что Бедлам изначально был монастырем Нового ордена Богоматери Вифлеемской? Бедлам — это искаженное Вифлеем.
— Неплохое название для места, в котором планируется проводить эксперименты по созданию сверхчеловека, — усмехнулся Карповский.
— Гнездилище сверхчеловечества, — поддержал шутку Налим. — Да, где-то читал, что безумие — это отчаянный рывок разума за пределы человеческого.
— У Пушкина, — напомнил искусствовед. —
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.
Так что там все же нечисто, кроме Фишера?
— Фишера достаточно, — серьезно сказал Налим, наливая вино в стаканы, — будьте с ним осторожны. Чем он опасен, почему опасен, точно сказать не могу.
Карповский удивился, что мафия не в состоянии справиться с одним не угодившим ей человеком.
— Вероятно, тем, что псих и ревнивец? — Карповский впервые коснулся темы Нины.
— Нет, он не псих и не ревнивец.
«Чего не скажешь обо мне,»- подумал искусствовед.
— Я чем дальше, тем меньше хочу в этом всем участвовать, — признался он, — по крайней мере, погружаться в это так глубоко, как вам хотелось бы. Обнаруженные искусствоведческие штучки меня устраивают, от еще чего-то подобного я бы не отказался, но все прочее мне мало интересно.
— Ну и прекрасно, — с деланным радушием похвалил Евгения Павловича пират.
— Меня потом не найдут на дне водохранилища с табличкой «Он не хотел погружаться глубоко»? — пошутил Карповский.
Мафиози недовольно поморщился.
— Мы никого не убиваем. Мы артисты, для достижения наших целей нам хватает нашего артистизма.
Карповский пожалел о своей шутке, она, действительно, вышла пошловатой.
— Видимо, вы тоже хотите в сериал, — попробовал он исправить положение.
Налим улыбнулся, одобряя, как кажется, не столько остроумие собеседника, сколько его старание загладить вину.
Евгений Павлович хотел было рассказать пирату о Хогарте и Тинторетто, но догадался, что тот их и имел в виду, когда говорил о Бедламе и ордене Богоматери Вифлеемской. Вероятно, Налим также знает о Веласкесе и стоит спросить его о роли «Менин» в «эксперименте», однако искусствовед подумал и решил задать другой вопрос.
— Вы не знаете, что это такое? — Карповский достал треугольник Рубика.
Пират взял предмет, осмотрел его со всех сторон.
— Видел его у Васька, но в таком же разобранном виде. Могу попросить Санька собрать, он мастер.
— Буду очень благодарен, — заверил искусствовед мафиози.
Шофер Налима подкидывает Карповского до музея. Давно он здесь не был. После измайловской экспозиции и не хотелось. Вероятно, мешали зависть, обида, недоверие к бывшему коллеге. Но теперь он мертв.
Евгений Павлович никогда не завидовал мертвым — сколько бы очков те ни набрали, их счет обнулился, они проиграли и выбыли. Вместе с ними проиграло все, что способствовало их «успеху» — богатство, дома, женщины, знакомства, талант, удача. Завидовать тому, что они это все имели, можно только в очень отрешенном от реальной жизни состоянии. Зависти достойно только то, что сейчас участвует в процессе, чем пользуется другой, норовящий тебя обойти — захватить побольше и протянуть подольше. Евгений Павлович почесывает небритый подбородок. Те, кто сошел с дистанции, уже так не могут. Пусть завидуют.