«Белочка» 1

День первый

Весна. Лес только-только освободился от снежного покрова. Здание прокуратуры — семиэтажный неоклассицистский пирог — стоит в самом центре на три четверти зеленого круга. Одну четверть отжали у леса два приземистых гипермаркета, они стоят под прямым углом, между ними пустынная автомобильная стоянка. Возвышающаяся во главе угла прокуратура как будто пасет этих гигантских насекомых, угрожая лесу расширением своего питомника. Микрорайоны с трех сторон уже обступили лес, с четвертой — на несколько километров простирается голая степь, а за нею настоящий дикий лес. Да, этот отрезанный от основных частей зеленый участок уже нельзя назвать настоящим лесом, он больше похож на запущенный парк, в нем множество троп, широких и узких, по ним туда-сюда ходят люди. Собственно, о них, а не о лесе, думает прокуратура, одетое в генеральский мундир, причесанное и напудренное чудовище, основной кулинарный интерес которого — экстремальные моменты человеческих судеб.

В прокуратуру вызывают доцента кафедры культурологии Евгения Павловича Карповского — 45 лет, рост чуть ниже среднего, спортивная фигура, редкие вьющиеся волосы, лукаво-одухотворенный взгляд — в связи с загадочной смертью Василия Ивановича Измайлова — 40 лет, голубоглазый блондин, рост выше среднего, правильные черты лица, начальные признаки ожирения. На него упала статуя Аполлона в музее изобразительных искусств, куда он непонятно как проник вчера поздним вечером. Ни одна из камер момент проникновения не зафиксировала. На записи с камеры в центральном зале статуя внезапно падает, к ней приближается охранник и обнаруживает под почти не пострадавшим Аполлоном труп голого мужчины. Непосредственно перед падением зал, согласно записи, был пуст. Десять лет назад Карповский и Измайлов вместе работали в институте туризма и находились в приятельских отношениях, но потом Василий уволился и стал подвизаться ситуативным дизайнером у всяких богатых, в том числе сомнительных, заказчиков. Следствие интересует, не известно ли Карповскому, каким образом покойный смог незаметно пробраться в музей.

По телефону искусствоведу ничего не объяснили, ограничившись формулировкой «для консультации», поэтому он ждет худшего. Днем раньше Евгений Павлович попал в неприятную ситуацию. Студентка Люба — 20 лет, третий курс, скромная, приятная девушка, отличница, волосы темные — пришла на консультацию по курсовой работе. Преподаватель увлекся интересной беседой, как вдруг чувства студентки приняли сексуальный оборот — она с настойчивой просьбой посмотрела Евгению Павловичу в глаза и положила руку ему на колено. Карповский встал и объявил об окончании консультации. Дело было не в этической недопустимости секса на работе или недостаточной привлекательности Любы, а в особых гедонистических пристрастиях Евгения Павловича: ему нравилось испытывать со студентками совместное научное вдохновение, но он никогда не питал к ним сексуальных чувств. К другим женщинам питал, а к студенткам — нет. На выходе из аудитории Люба извергла неадекватную случаю угрозу.

Нельзя сказать, что Евгений Павлович испугался обещанного девушкой обвинения в сексуальных домогательствах. Доказательств у нее нет, репутация Евгения Павловича в данном отношении безупречна, никакого суда, разумеется, не будет. Однако погружаться в данный хронотоп ему очень не хотелось, точнее сказать, ему крайне неприятно было себя в нем ощущать, так как погружение уже состоялось. Карповского как будто взяли под руки и свели по ступенькам в темный тоннель бытия, из которого откачали весь живой воздух. Его химозный суррогат, с трудом проникающий в легкие, по всей видимости, был призван очистить сознание от гуманитарно-гедонистических перспектив и поселить в нем страх смерти. Не грядущей, а давно наступившей, изначальной, смерти, на какое-то время потерявшей Евгения Павловича из виду, а теперь удачно подцепившей его на свой подлый крючок.

Когда следователь Анна Ивановна Поликарпова — 50 лет, вдова, квадратная фигура, большой вес, низкий рост, выцветшая блондинка, безжизненно строгое выражение лица — объявляет посетителю о причине вызова, искусствовед не испытывает облегчения. Он преисполняется истинного трагизма. Хорошего книжного трагизма, которым судьба ловко подменила его позорную роль в пошлой комедии положений.

Десять лет назад Измайлов уволился из-за сексуального скандала. Такой исход был, в сущности, предрешен. Слухи о том, что красивый молодой преподаватель раз за разом уступает любовному напору хорошеньких студенток, дошли до факультетского начальства и оно всерьез обеспокоилось угрозой родительского нашествия. А поскольку разврат творился исключительно на плановых консультациях, поимка Василия Ивановича с поличным была вопросом времени. Хуже всего, что его любовные приключения служили плохим фоном для устремленных к научным экстазам консультаций Карповского. Последний не раз советовал другу выбрать другое место для случек, но Вася категорически отказывался поддерживать контакты со студентками за стенами вуза. В тот день, увидев надвигающуюся с другого конца коридора Дарью Михайловну, Карповский лишь усмехнулся и прошел мимо аудитории, в которой, как он знал, вершится антинаучное непотребство. Послужила ли его усмешка указанием на место преступления? Злорадствовал ли он над попавшим в беду товарищем? Выражал ли обреченность своей попытки его спасти (парочка едва ли бы успела привести себя в порядок)? Пытался ли настроить безжалостную экзекуторшу на всепрощающий юмористический лад? Забавляла ли его неоднозначность своего положения? Над всеми этими вопросами можно было посмеяться на очередной совместной пьянке, если бы замдекана прошла мимо аудитории.

В настоящий момент мотив сексуальных домогательств (для судьбы, заметим, достаточно мотива, фактическая сторона интересна ей далеко не всегда) становится эстафетной палочкой, поневоле приняв которую от покойного, Карповский явственно осознает открывающуюся перед ним мстительную сюжетную перспективу. Объект мести не очень ясен, но это уже не важно. Поймав злобный постмодернистский кураж, Евгений Павлович заявляет о серьезном научном интересе Василия Ивановича к телепортации и их совместном проекте, разработке которого помешало увольнение Измайлова. Вася, действительно, пару раз подымал эту тему в процессе распития водки, но на трезвую голову она развития не получила. Следователь скептически относится к информации, полученной от потенциального консультанта. Но раздается звонок и ей приказывают выведать у доцента все, что он знает.

— В чем суть вашего проекта? — строго спросила она.
— Знаете, что такое квантовая запутанность? — устало вздохнув, спросил ученый.
— Нет, — ответила женщина.
Карповский вновь вздохнул и многозначительно посмотрел на открытый перед нею ноутбук. Пока следователь с недовольным видом копалась в интернете, искусствовед с еще более недовольным видом осматривал кабинет. В нем не было ничего, что хоть как-нибудь характеризовало хозяйку в отрыве от ее служебной функции — ни фотографий, ни статуэток, ни художественных книг на полке, ни цветов на подоконнике, ни каких-либо иных признаков элементарного бытового креатива. Только справа от двери стоял на тумбочке большой ракетообразный предмет, являвшийся, по всей видимости, призом за победу в трудовых или спортивных состязаниях. Особенно не понравился Евгению Павловичу высокий потолок. Какой в нем смысл? Он представил, как Анна Ивановна, когда никого нет, раздувается до своих естественных размеров и...
— Я прочитала, — сухо доложила женщина.
Искусствовед смерил ее проницательным педагогическим взором. Она опустила глаза.
— Как вы, наверно, поняли, данный принцип не подразумевает телепортацию физических тел, однако он наводит на мысль о запутанности человека с произведениями искусства и прочими артефактами. Например, вам хорошо знакомы с детства какие-то картины, статуи, предметы антиквариата. Они регулярно поставляют пищу для ваших чувств и мыслей, вступают в вашем представлении в интригующие отношения друг с другом, а также с элементами окружающей действительности. Изменения в ней — исторические, ситуативные, конструктивные — будут отражаться на вашем восприятии этих предметов, открывать в них новые смысловые нюансы. Возвращаясь, в свою очередь, к действительности, вы и ее будете воспринимать богаче, чем раньше.
— Это нельзя назвать влиянием? — поинтересовалась бдительная слушательница.
Искусствовед усмехнулся.
— Запутанность — это своего рода радикализация влияния, психофизиологическое вживление объекта восприятия в структуру субъекта. Помните Старичка-Лесовичка из детской сказки? У которого грибная шляпа на голове и ветви из рук растут?
— Ветви не помню, но я поняла.
— Представьте теперь, что какие-то из этих предметов попадают в другую обстановку, допустим, чью-то коллекцию или музей. А у вас запутанность с этими предметами, общий спин, то есть общий режим отношений с миром — вы чувствуете, что с ними происходит, и они как бы тоже вас чувствуют, участвуют в вашей жизни.
— Как это они чувствуют? — без особого интереса спросила Анна Ивановна. 
— Непонятно как! Вы вляпались в фантастический сюжет. Что-то меняется в вашей голове, в вашем восприятия окружающего мира, его физического устройства. Вы находите в нем какие-то лазейки, например, из своей тесной квартирки — в музей изобразительных искусств. И это все связано, как вы понимаете, с передислокацией дорогих вам артефактов. 
— Не пойму, при чем здесь артефакты? Привыкнуть можно к чему угодно.
Карповский вновь окинул взглядом кабинет и задержался на ракете.
— Можно к чему угодно, — подтвердил он, — но в нашем проекте были картины и артефакты. Мы хотели смоделировать запутанного с ними субъекта, который в результате особым образом выстроенной экскурсии по залам художественной галереи приобретает сверхчеловеческие способности.
Анна Ивановна угрюмо смотрела на свой телефон, ожидая подсказки. Но на том конце провода не хотели своевременным звонком выдавать прослушку.
Карповский решил подтолкнуть ее мысль.
— Вам, конечно, известно, что дядя покойного Сидор Кузьмич Измайлов был известным коллекционером, с его дочерью своей двоюродной сестрой Василий дружил с малых лет и подолгу жил в их доме. Запутанность с произведениями искусства могла возникнуть уже тогда...
— Да, нам это известно, я поняла, к чему вы клоните, — перебила Карповского следователь.
Искусствоведу показалось, что его план провалился. Анна Ивановна вновь уставилась на свой телефон.
— Тема кандидатской диссертации Измайлова «Топологические парадоксы в живописи модернизма» имеет какое-то отношение к вашему проекту? — спросила она.
— Косвенное. Он писал о пространственном моделировании, основанном на не реализуемом в рамках реалистической живописи потенциале традиционных пространственных форм, — ответил эксперт, хотя понятия не имел о содержании диссертации Васи.
Анна Ивановна посмотрела на него недоверчиво. Возможно, она пролистала автореферат.
— А какова тема вашей диссертации? — спросила она.
— «Интертекстуальность в традиционной живописи», — ответил Карповский. На самом деле его тема была «Элементы барокко в живописи позднего европейского классицизма», но он опасался показаться слишком узким специалистом.
Анна Ивановна вновь воззрилась на телефон. Из чего Карповский заключил, что его автореферат она не смотрела, иначе бы сама приняла решение о прекращении сотрудничества в связи с недостоверностью сообщаемых экспертом сведений.
— Вы могли бы оказать нам помощь по некоторым вопросам, — не очень уверенно произнесла следователь.
Искусствовед сделал вид, что задумался над предложением.
— Могу попробовать, — сказал он. — Только беседовать в следующий раз хотелось бы в более приятном месте.
Женщина посмотрела на него строго.
— Я сейчас направляюсь в кафе «Белочка», где накануне трагедии видели покойного, можете составить мне компанию, — без особого энтузиазма предложила она.
Карповский почесал затылок, такого поворота он не ожидал.