Laudanum Джаzz

Ад существует. Локальное, выжженное пятно пустыни посреди оазиса. Смотришь на зелень и цветы, улыбки тех, «других», не понимая, что и зачем, словно аксолотль за стеклом. Ад здесь, прямо сейчас, он может выглядеть по-разному. Иногда это холодный взгляд любимого человека, слово ублюдка в трамвае, на работе, фарш актуальной инфы, прокрученной через мясорубку личного, боль, тысяча болей в разных частях света и тела, вакуум, отсутствие тепла, любви — все, что угодно. Для кроликов, не терпящих боли, это порез на пальчике, дизлайк в сети, поджопник от гопников. Это минуса в цифровом мире кредитных карт. Это седина в бороду, ручеёк обжигающего страха вдоль позвоночника. Лёд тупика и в нём на чёрной стене красными потёками — «Nothing».

 

Но показать настоящую «кузькину мать», приблизить, дать понять, что ад из себя представляет — могут только наркотики.

 

Он стоял в длинном банном халате посреди комнаты, курил и сбивал пепел в горшок с каким-то уставшим без любви цветком.

— Вася, ты никогда не присядешь, если будешь торчать правильно, — разглагольствовал этот парапаренёк, прикрыв веки и с наслаждением затягиваясь сигаретой, — через три дня. Вася, через три на четвертый, и тебя как следует протащит, ты не присядешь, и кумарей не будет.

— Так это же раз в неделю. Ты гонишь, Вася? Ты так сможешь?

-Ну и что? Вася, зато ты так никогда не залезешь.

Что-то знаковое в этом обезличенном «Вася». Обесценивание собственного имени, в обмен на клеймо, принадлежность к ордену конченных. Где-то для других, на «том» берегу, это имя что-то значит. Для нас это художественный свист.

Мы оба Васи, смекаешь?

 

За содержательным диалогом наблюдал его младший, раскрыв клюв. Дебильная псевдо-уголовная романтика увлекала желторотого маргинала с пелёнок, как и стадо других таких же отбросов с улиц. Быстренько запрячь, взнуздать коней и мигом свалить с этой Земли под звуки бодренького рок-н-ролла. Я выцепил его час назад на тротуаре из компании щенков, не знающих как подешевле убить себя, и приехал с ним к его брату с простой идеей найти где-нибудь дунуть, просто дунуть и почувствовать себя немного святым. Вместо этого сидел и слушал авторское бищасное гонево о вреде здорового образа жизни.

 

В том, что все его выкладки идут строго на север, можно было убедиться спустя всего пару лет, когда он оббивал пороги аптек, торгующих трамадолом. И делал это не через три на четвертый, а каждый день, с утра до ночи. Его там уже знали, как облупленного, иногда давали в долг, он мог пить чай с печеньками с любой из этих блядей в белых халатах. Девки подносили ему стакан воды, и он, выдавив из лепестка пригоршню бело-зеленых капсул, закидывал в рот и проглатывал одним глотком. Немного поднабравшись темы, он предпочитал принимать на голодный желудок, — так желатин растворялся быстрее, — порошок без препятствий начинал движ по гнилой требухе и фарфор глазных яблок покрывался мелкими красными сеточками. Покруче микроволновки.

Через три на четвертый. Да, после ширы и винта это поначалу казалось детским лепетом. Но всё упиралось в деньги, прекурсоры и весь этот утомительный процесс варки. С колёсами было проще — зашёл в аптеку, отлистал лавэ, закинулся прямо там и через десять минут ты... в раю? Пожалуй нет, но тебе классно. Тебе так классно, что классно всё — жрать, срать, лежать, ходить, пить, рыгать, ебаться, выпасть на умняк и много говорить, для убедительности помогая себе «умелыми жестами рук». Небо в алмазах, пришпорить коней, подлить масла в огонь — подбери-ка сам себе лейбл, бродяга, и в копилочку. Тебе есть чем гордиться.

 

Единственное, что под псевдо-опиатами не выходило никак — улыбаться.

 

Трамадол брал разгон в городе, как в казино — по копеечке. А потом ты отдавал за него штаны, выходил голым из казино и просил у входа милостыню, чтобы зайти и сыграть ещё разок. А потом ещё и ещё. И детский лепет переростал в рёв. Поначалу стоил копейки и продавался в розницу, хоть одну, хоть две капсулы, строгий медработник в белом мед-кокошнике слюнявила тебе в отдельный полиэтиленовый пакетик, с сарказмом оператора печи в Освенциме: «Приятного аппетита!»

 

Однажды Олег поймал себя за странным упражнением — бьющимся в припадке на асфальте, его держали за руки и ноги незнакомые парни, а третий рожковым ключом пытался разжать ему зубы. Среди бывалой публики гуляла легенда, что в таких случаях надо пристёгивать язык булавкой к щеке, чтобы он не завернулся и не перекрыл дыхалку. Походу, вот откуда растут ноги типа панковского аксессуара Джонни Роттена. Разбитый затылок Олега болел и кровил. Тот с ключом, мочил его по щекам со всей дури. Он очнулся, ему помогли подняться, отряхнули.

— Слышь, братан, скока ты хаваешь? — заинтересовался один. Дело было аккурат возле аптеки, на остановке. Люди ехали домой с работы и привычно отводили глаза. Прямо напротив в позах лотоса три бабки с вёдрами жареных семечек. «Давно здесь сидим...» — читалось на отрешённых от мирской суеты, лицах старух. Такая пантомима тут была почти каждый день. Кто-то из этих добровольных калек то и дело выхватывал приступ эпилепсии чуть не на пороге аптеки, или внутри. Его просто оттаскивали в сторону сердобольные собратья, поливали водой, помогали, чем могли, но чаще оставляли так. Бедолага дёргался и корчился минут пять-десять и, разбив голову, извалявшись в грязи и мусоре, через время как ни в чём не бывало, вставал, отряхивался, приходил в себя и снова шёл в аптеку.

Вот такое «житие мое».

Трамадол заносили в аптеку ящиками, как горячие пирожки. Мусора, помахивая палками, извилисто петляли отсюда десятой дорогой. Их внимательные затылки маячили где-то там, за бруствером, исключительно на безопасном расстоянии.

 

Город накрыла волна чумы. Средневековые арбы для собирания трупов, запряжённые мулами, лекари в масках с длинными клювами, костры на окраинах, распространяющие одуряющий сладковатый дым — зачем? Внешне всё было цивильно и оттого страшнее, так как трупы передвигались среди живых сами, на своих двоих, они решали повседневную, рутинную уже задачу — как умереть ещё больше? Ещё, ещё. Зачем тот уголь, металл, нефть или газ — кучка распальцованных регионалов нашла дешевый способ качать бабло из людей напрямую, как кровь.

 

Нормально-среднему буржуа достаточно знать, что этот мир существует, и всё, без погружения в него по пояс. Ему не интересно, как устроен быт человекоподобных крыс, решивших сдохнуть под сладкую музыку, но, когда по местному телевидению под видом легкой социальной критики крутят откровенно рекламный ролик про трамал и убеждают, что на него нельзя подсесть и он почти так же безобиден как анальгин или свечи от геморроя, — у обывателя начинают гореть платы, и результатом вырастают длинные очереди в аптеки. Там можно было увидеть весь срез общества от мала до велика. Иногда хвост вырастал далеко за порог. Тут стояли и старшеклассники с портфелями, девочки со скрипками в футлярах, строители в робах, нехило прикинутые интеллигенты, подъезжали закинуться таксисты, строгие господа на джипах. Запросто можно было встретить потрепанного молью дедка или старушку, заблудших в трех соснах в попытке утихомирить зубную боль — молодые нарки ржали с таких, хлопали по плечу, давали воды, запить колеса. Все понимали что старичкам пиздец и они вряд ли вывезут эту внезапно нахлынувшую молодость, но было похуй, и несчастные с каждым визитом все нагоняли дозу, по колесу. Какие там зубы, если на кону нирвана, а билет туда копейки. Забегала парочка диджеев с местного «Радио Точка», видимо, чтобы взять музыкальную паузу, и через время слушая в машине потеплевший треп этих пиздаболов, можно было оценить качество трамадола STADA или попроще, концерна Стирол.

 

Зачем они все это делали и делают? Да, возможно, не до конца сформировавшуюся биомассу нельзя упрекнуть в избытке серого вещества, но все же суть не в этом. Бабочка, сдуру решившая погреть крылышки у огня, просто не в курсе, с чем имеет дело. А когда доходит — поздно, лететь дальше не на чем.

 

Кто-то видит в этом естественный отбор, но поверь, Вася, в это гавно всеми четырьмя влипали люди и покруче. Они считали себя умными, прохаванными, натасканными, с реальным жизненным опытом, а потом вдруг с изумлением ловили себя на том, что тащат из дому в ломбард музыкальный центр — последнее, что не успела вывезти жена — и бедный таксист должен ждать, когда ему там отлистают жалкие гроши. Все, как в плохой сказке Гофмана, — однажды прямо перед тобой возникает черная дыра и туда вместе с тобой улетает всё, что ещё вчера было дорого, а сегодня плевать — деньги, здоровье, семья. 

 

— Знаешь, иногда в последнее время я хочу просто взять в руки дрын и пиздить вас всех как собак, — седоватый нарколог отбросил интеллигентский лоск, поправляя запотевшие очки на носу, — переломать вам, тварям, руки и ноги. Хотя, это, конечно, не поможет. Я уже не могу на это смотреть. У других, вон, поглядишь, реальные проблемы, а вы продаёте себя за гроши. Какое нахуй, лечение? Большинство из вас надо просто сжечь. В печи. Живьём. Да, у некоторых есть шанс. Да что там, у каждого из вас есть шанс. Но вы слишком любите себя. И мало кто из вас способен отрубить себе руку, чтобы вылезти из капкана. Вот ты, разлёгся тут под капельницей, лечите его, блять. И что? Прокапаешься, переломишься с недельку. А куда ты побежишь, когда я отвяжу тебя и дам денег на такси? Побежишь босиком, заметь, по снегу, с зажатой в кулаке купюрой. Ты ведь помнишь карту этих чёртовых аптек наизусть. Найдёшь по нюху, с закрытыми глазами. Мы оба знаем, что я прав. Не в коня корм.

 

Олег слушал его в пол-уха, глядя мимо, в окно. Он залетал сюда в который раз, всё больше принудительно, и сценарий этой пьесы всегда был один. Он ждал антракта. Он думал о важном. Где-то на периферии сознания порхал печальный смайлик вокруг его утверждения, произнесённого когда-то с идиотским апломбом: «Через три на четвёртый, Вася!». А в голове, заглушая барабанную дробь моралите врача, крутилась реплика из фильма Балабанова, которую он давно интерпретировал иначе:

«Зачем это? Да просто так. Да, просто так. В этом мире всё просто так.

Кроме наркотиков».

 

Исполнительный продюсер и шоураннер товарищ Боливия Мур