Литота

Что отцвело, что скоро отцветёт: всему черёд, всему своя тревога. Живёт в лесной деревне идиот, читает в листьях откровенья Бога.

Осиновых сердечек зеркала, в слезах дождя на тельцах мёртвых мошек кладёт в корзину памяти: быть может, прочтёт и нас, язвительно шутя о неразборчивости почерка желаний, о непреложности отринутых чудес, в которых мы, не веря, проживали отпущенное оптом, на развес.

Дубовые ладошки — лики рук, младенца жолудя медовые оклады, с душою сращивает конченый хирург, омывши их по таинству Пилата. Всё видят, слышат, всех спешат обнять: лжеца, царя, пропойцу, вора, блядь — всех, без изъятий, всех по кругу лет. (Быть может — прихоть, может быть — обет).

Но клёны! Фейерверки вещих звёзд волшебник с целованьем ветру сносит, в его чертоги, где весна и осень — два ангела, в ком ясли и погост одна юдоль, вне места и времён, вдоль путешествий, поперёк затворов. Учеником я состою при нём, невыносимых знаний верным вором. Где день не день, хотя зовётся днём, где тополя и клёны и берёзы ждут одного — когда мы к ним прильнём, там — текст, для маловеров одиозный, там откровенная для мудрецов пурга, там блефы на игре на деньги в картах, там в ароматах истины луга, в шпаргалках ученические парты, там чудеса, там русский кавардак, там всё, что выдумано, во плоти и в духе, там всякий первенец — родной Иван-дурак, там девицами красными старухи; там... я тебе всё расскажу потом, когда потом великое настанет, когда на таинстве предутренних истом отпущенное нам двоим истает.

Когда на вечности раскроется литота о мудрости благого идиота, он облепиховый венец сплетёт для нас, чем и прикончит о любви рассказ.