Генетический код. Часть 1

Женщина приятной наружности, слегка пополневшая, но ещё не потерявшая телесный рельеф, подала свой паспорт в стеклянное окошко в приёмной Клиники Генетических Экспертиз. Девушка в белом халате раскрыла удостоверение, шепча одними губами: «Захаркина... Захаркина...», — нашла в картотеке солидный конверт и, вместе с документом, сунула его в амбразуру окошка. Пациентка сделала пару шагов в сторону, держа в одной руке паспорт, в другой полученный пакет, на ходу, торопливо вскрыла его, развернула вдвое сложенный лист и застыла в неудобной позе, словно в падении..

— А что значит ноль? — обернулась она к окошку.
— Это значит, что степень вашего родства с отцом составляет ноль процентов.
— А почему? — растерянно пролепетала женщина, становясь как бы меньше ростом.
— Вот это вы уж уточняйте у своей мамочки.
— Мама умерла сорок лет назад.
— Извините, не знала. Но вы тоже какая-то странная — задаёте глупые вопросы. Мы сравниваем только генетический материал. Нас не интересуют взаимоотношения граждан.
— Но и по Христу, и по Дарвину все люди братья, так почему же ноль?
— Потому, что анатомическое сходство и генетическое — это разные вещи.
— А может быть ошибка?
— Абсолютно исключено, это вам не гадание на кофейной гуще! Мы раскладываем ДНК на атомы и анализируем.
— На атомы... — задумалась женщина. — А вы можете дать мне чистый бланк?
— Какой бланк? — не поняла девушка за стеклом и тут же возмутилась — Это не «бланк», а документ поважнее свидетельства о рождении! За подделку документов статья в Уголовном Кодексе! Что вам надо, гражданка Захаркина?
— Мне нужно увидеть вашего главного врача, заведующего.
— Пожалуйста! Прямо по коридору и на второй этаж.

Женщина процокала каблучками указанный маршрут, спрятав документы в сумочку, висевшую у неё на плече, и решительно открыла дверь с табличкой «Заведующий. Профессор Фризоргер Рудольф Эдуардович». В светлом кабинете, у окна во всю стену, за столом сидел пожилой мужчина, казалось, усы нарочно были налеплены на его усталое лицо. Он что-то писал.

— По какому вопросу? — спросил профессор, не отрываясь от бумаг.
— Тут такое дело... Здрасьте... — вошедшая запнулась, доставая из сумочки конверт. — Здесь написано, что родство составляет ноль процентов, а мне надо сто...
— Ну, милая... — взял он в руки протянутый конверт — ... гражданка Захаркина, сто процентов мы не даём никому. Только девяносто девять, остальное на погрешности и нюансы списываем.
— Я понимаю, — перебила она его — там, группа крови, резус-фактор... Тогда хотя бы девяносто...
— Всё гораздо сложнее чем вы думаете. Мы констатируем только то, что нам диктуют оттуда. — он показал на потолок, имея ввиду небеса — Наследство, небось, делите?
— Нет, мы материально обеспеченные! — резко возразила она — У меня всё есть: коттедж, семья, трое детей, внук... Всё слава богу, даже машина есть. Я не из финансовых соображений, Рудольф Эдуардович, а из душевных побуждений. Ведь я же убью его этой бумажкой. Ведь нас всего двое родных в целом мире — он у меня, а я у него! Как же так получается: жил, жил человек, верил, мечтал и вдруг оказывается, что всё вокруг только ложь и фикция, что целая жизнь пустышка. Я сама обману все его надежды, прошлое и настоящее и тем самым подпишу ему смертный приговор. Представьте, каково помирать человеку, зная, что он один на свете, что даже судьба обманула его. Это же не справедливо, это страшно жестоко! Получается, что я предам в трудную минуту самого родного человека? — на минуту она растерянно замолчала. — Но ведь мы же похожи... и фамилии у нас одинаковые... и... и — женщина вдруг задохнулась в беззвучном плаче, полуоткрыв рот только крупные слезинки катились по бесцветному лицу.
— Ну зачем же вы так! — растерялся профессор, беспрестанно поправляя свои усы — Ну-ну-ну... Да вы сядьте... В чём, собственно, дело?
— Можно я вам всё расскажу? — всхлипнула она.
— Конечно, конечно. Выпейте вот водички — наполнил профессор стоявший стакан.
— А можно, я с самого начала? — спросила дама, переставая плакать.
— Как вам будет угодно.

***

В прифронтовом городе В... госпиталь расположился в здании бывшей школы, обшарпанном трёхэтажном строении из красного кирпича. Верхний этаж определили под лежачих больных, в среднем расположились операционные комнаты, а на первом этаже — ходячие.
Лейтенанта Захаркина, с ожогами и лёгкими ранениям, положили к ходячим. Ему чудом удалось выбраться из горящего танка, но при этом пострадали глаза, от чего верхняя часть головы парня была забинтована по самые усы. Шефство над ним взял сосед по койке, шахтёр с Донбаса Сашка Соломына. Вместе они ходили в туалет и курить во двор госпиталя, Сашка шёл первым, за ним, держась за его плечо, семенил Борис.

— Ну шо ж, Барыс, дохтора про глаза кажуть? — интересовался Соломына. 
Сказали, что бинты снимут только через двадцать один день, там и ясно будет.
— А щё ж це двадцать и одын дэнь?
— А это как в картах: двадцать одно очко, пан или пропал.

Менять бинты приходили медсёстры, сестрёнки. Борис определял их по манере общения, по прикосновениям. Среди всех выделял одну молоденькую.

— Руки у тебя, Женя, особенные, тёплые — говорил он с улыбкой. — Сдаётся мне, что красивая ты. Увидеть хочется...
— Да и вы, Борис Лукич, я думаю, на лицо видный. Вот снимем с вас повязки и обменяемся портретами.
— Скорей бы уж. Маюсь я в темноте... Знали бы вы какое это наказание — быть слепым.
— Ничего, ничего, потерпите, ещё девкам будете подмигивать!

У медсестры Жени была дочь Ксюшка, девочка лет шести. Она регулярно посещала госпиталь вместе с мамой, ходила по всем палатам и давала бесплатные сольные концерты. Впрочем, бесплатными можно их назвать условно, поскольку без угощений её не отпускали — кто куском сахара, кто печеньем одарит, а то и шоколадкой. Репертуар выступлений был постоянный, военный, отработанный: «Катюша», «Синий платочек», особенно удавались «Валенки». На высоких нотах певица превосходила сама себя, срываясь на визг под бурные аплодисменты зрителей.
Впервые прослушав концерт, Борис Лукич подозвал юную артистку к себе, погладил пепельный дым её волос, сказал:

— Ну ты прямо маленькая Шульженко.
— Дядя Боря, — опасливо спросила она, — а у тебя глаза есть?
— А вот через недельку твоя мама бинты снимет, тогда и увидим. Самому любопытно.

Ночью он не спал, всё вздыхал, ворочался, поправлял подушку.

— Шо ж нэ спыш, Барыс? — шёпотом окликнул его сосед по кровати.
— Покурить бы, Сашко...
— Цэ можно, зараз на двир пийдемо. Там тэпэр тэпло, вэсна шпарэть во всю.

Сели на длинную скамейку под черёмухой, её бело-зелёные кисти висели тяжело, готовые взорваться в любую секунду. Земля, разогретая за день, дышала духмяным паром. Курили молча. Соломына чувствовал, что Борис хочет выговориться, но не торопил его вопросами, ждал, когда он откроется сам. Мало ли какие думы нашептала ему весна.

— ...Я свою жену тоже кликал Ксюхой... — начал лейтенант невпопад, комкая в губах окурок. — Пискухой была, ровно как эта девчушка... Вспомнилась разом вся жизнь, точно песня с оборвавшимся припевом... не знаю, как тебе рассказать, чтоб ты понял, не умею я... — Борис затушил огонёк об край скамейки, помолчал и продолжил более спокойно. — Я когда эту певунью по головке погладил, всё в душе перевернулось ровно ток по мне прошёл от руки в самое сердце — моей покойной жены эти волосы!.. Бывало, во сне разметаются, ровно кто подушку шёлком накрыл... И голос... Мы с женой оба сиротские. Мои родные все в голодовку померли, а её род раскулачили, в Сибирь сослали, там они и сгинули, ну, а Ксюху в приют определили. Там мы с ней и сошлись. Я после ремеслухи на паровозы подался. Когда обженились, мне от железной дороги вагончик дали, жильё на колёсах в тупике за вокзалом. Эх, и жизнь была, никакого рая не надо! Комнатка хоть махонькая, да своя! Дочка у нас народилась, Оксаной назвали в честь покойной бабушки. Жили, песни пели, а тут война... Дочку то я мало помню, столько лет прошло, на руках у матери, ходить ещё не умела, а Ксюха стоит перед глазами, как живая... Глаза голубые-голубые, а волосы ровно шёлк. Мы в городке У... жили, крупная узловая станция. Город два раза из рук в руки переходил. При отступлении немцы его бомбили нещадно... мне потом тётя Груня написала, соседка наша... Говорит, так всё горело, что рельсы плавились... Наш домик первый от станции был, с него улица начиналась. Понимаешь, Сашко, всю боль мою разворошила эта девчушка... Моя-то, небось в эту пору, такой же попрыгуньей была бы. Может, и концерты устраивала бы...

Он снова закурил, замолчал склонив голову. Возможно он плакал, но под бинтами не было видно.

— Ходим спать, Барыс, ничь кинчаиться — позвал его Сашка.

Предутренний воздух отяжелел и помутнел. Первые весенние птахи робко запели гимн зарождавшемуся рассвету.
Бинты снимали в операционном боксе при затемнённых окнах, сам Прокофий Иванович и две санитарки, сначала сняли наклейку с одного глаза, потом со второго.

— Ну? — нетерпеливо спросил врач.
— Вижу, Прокофий Иванович, вижу!
— Что видишь?
— Всё вижу!
— А меня узнаёшь? — засмеялась Женя.
— Вас, Женя признал сразу, именно такой я тебя и представлял!
— Наш Прокофий Иванович умеет творить чудеса! — заключила вторая медсестра.
— Ну, ну! — возразил доктор. — В чудеса я не верю, всё подчиняется законам. Сейчас у тебя организм молодой, сильный, а вот в старости я зрение не обещаю.
— Так ведь, до старости ещё дожить надо! — радостно парировал Борис.

Получив зрение, Захаркин ещё больше стал привечать Ксюшку, а она перестала его бояться, убедившись, что у дяди Бори тоже есть глаза. Он, сам не давая себе отчёта, легонько выпытывал у крохи сведения.

— А папка у тебя где?
— Папка на войну пошёл, гитлеров бить. Его там разбомбили...

Лаская пальцами её нехитрую причёску, со вздохом говорил Борис Лукич соседу:

— Глаза у неё голубые. Вишь...

Однажды не выдержал, задержал Женю.

— Дочка у тебя замечательная, прямо к сердцу так и льнёт. А с тобой, вроде не схожа, у тебя глаза зелёные.
— Так она же у меня приёмная, мы с ней не кровные. — спокойно ответила Женя.
— Как так? — растерялся Борис.
— А так, нашла я её, Война нас породнила. В сорок третьем, в августе, немцы разбомбили городок У..., там большая узловая станция. Наш медицинский эшелон послали забрать раненых, мы рядом, на разъезде стояли. Вот там, среди развалин вокзала, я её и нашла. Спросила: «Ты чья?» «Ничья.» — отвечает. Говорю: «Со мной пойдёшь?» «Пойду, — соглашается она — если у тебя покушать есть.» Мы в городке больше двух недель были, никто не пришёл, не спросил. Да и кому приходить? Городишко старенький, деревянный, полыхнул, как солома. Налёт был ночью, считай — спать легли и не проснулись. На первых порах она у нас была на весь эшелон, вроде дочь медсанбата, потом определили меня, как маму Женю. А ещё позже меня главврач списал в стационарный госпиталь, чтоб дочку растила. Вот мы с ней на пару и живём хлеб жуём, здесь же, при лазарете. Я, ведь, не замужняя, — смутившись добавила она. — А родных у меня никого...
— Как же так? — ещё больше растерялся Борис Лукич — Такая... такая... и не замужем.
— А что вы так разволновались?
— Родом я из тех мест. Это мой дом разбомбили!
— А-а-а... — закивала головой Женя. — Понимаю, понимаю.
Этот разговор поверг лейтенанта в глубокие раздумья. Даже ночью он часто просыпался с мыслью о своей семье.
Как-то после очередного концерта, он подозвал к себе певицу.
— А как твоя фамилия, знаешь?
— У нас две фамилии, у мамы своя, а у меня своя — заявила артистка.
— А какая у тебя?
— Захарина.
— А может быть Захаркина?
— А почему? — прищурила глаз Ксюша.
— Потому что я Захаркин.
Девочка посчитала слова дяди Бори за шутку и засмеялась.
— А маму твою как звали?
— Маму звали мама Ксана.
Лейтенант побледнел, пот выступил на его высоком лбу, задрожали руки.
— А улицу, адрес помнишь? Улица как называлась?
— Не было ни улицы, ни адреса. Там сад большой был с яблоками! — заявила девчушка.
— Так это же наша Большая Садовая! — сделал вывод Захаркин.
— Может и большая, — пожала плечам Ксюшка — там яблоки были...
— Эх, мать честная! Да ведь ты дочка моя! Не разбомбили меня, не разбомбили!..

От этой мысли в голове у него всё перевернулось, усы обмякли, голос осип. Силясь раскрыт слипшиеся ресницы, попытался обнять родное существо, но она ящерицей выскользнула из-под рук.

— Мама Женя такого не говорила!
— Братцы! Братцы, — закричал Борис на всю палату — я дочку свою нашёл! И улица, и фамилия сходятся, и наружностью то она на жену схожа, глаза синие, а волос ровно шёлк! Она же и на меня смахивает, я её слепым узнал!
— Ну, положим, не совсем, — возразил кто-то — у неё носик, как у птички, а у тебя вон какой шнобель.
— Так она же ещё дитё, он вытянется.
— Ну, для девчонки больше бы и не надо. — вздохнул другой и мечтательно добавил — А что, братва, на войне всякое бывает. Может, ещё и мои отыщутся...

Весть о том, что лейтенант Захаркин нашёл родную дочь, ласточкой облетела госпиталь. Все одобрительно кивали головами и только Женя приняла новость неадекватно. Ей казалось, что Борис Лукич хочет отнять у неё самое родное, самое дорогое, ради чего стоит жить. Она стала сторониться его, прятать Ксюшку, концерты прекратились. Тогда он вызвал её на прямой разговор. Сели на дальнюю лавочку в саду под яблоней. Лепестки осыпались, казалось, идёт редкий, крупный снег.

— Женя, я человек вдовый, у меня никого нет, ты тоже одинокая, а дочь у нас общая. Давай узаконим этот факт, выправим девчонке документ.
— Это в каком смысле?
— А в таком, ты уже сама догадалась, что я давно тебя приметил. Если я тебе не противен, выходи за меня замуж, не обижу. Не пожалеешь.

Предложение было заманчивым — солидный мужчина, фронтовик с медалями, но она решила посоветоваться, упёрлась, покраснев до ушей, хотя сама мысленно примеряла его в женихи.

— Я подумаю...
— Думай быстрее, меня скоро выпишут.

Весна ломилась в раскрытые окна дурманом сирени, закончилась пора цветения сада, а вместе с ней и война.
Женя объявила в ординаторской о сделанном ей предложении и тут же бабы подвергли её критике. Особенно наседала рябая, толстая прачка:
— Она ещё выбирает! Всех женихов на войне побило, а она выбирает. Да такого видного мужчину, как Борис Лукия, в добрые годы не высватаешь, красавец и не инвалид. А наша Женечка думает! Прынцесса лазаретная.

Захаркина выписали. Свадьбу отметили они с Женей и Ксюшей втроём в привокзальном ресторанчике. Было мороженое и фокстрот. Он сразу же устроился на железную дорогу. Очень там были нужны специалисты. На первых порах снимали угол в частном доме, потом ему от работы дали комнату в коммуналке, а уж когда получили полнометражное жильё, зажили на широкую ногу. Хорошо дружили, весело, с сочувствием, в кино ходили, праздники гуляли. Суровое послевоенное время неслось бурным, грязным потоком, перетирая в песок мелкие камешки и обтачивая острые углы валунов до округлости гальки.

Когда Ксюше исполнилось четырнадцать, умерла мама Женя. Умерла разом — жил, жил человек и не стало. Не выдержало сердце больничного горя. Детей Борису она так и не родила, сказалось ранение в низ живота.
Борису предложили сдать девочку в интернат, но он категорически заявил:

— Никаких разлук. Это моя кровиночка, единственная живая связь с этим миром и я её никому не отдам!

Некоторое время пожили вдвоём, Ксения была вполне самостоятельной, а потом вдовец нашёл на работе себе спутницу. У той муж погиб на войне и была дочь Вера, ровесница Ксюши. С Катериной Петровной он сошёлся в гражданском браке, как говорили знакомые.
Зажили дружно, так совпало, как на космическом корабле, что люди все подобрались взрослые, психологически совместимые. Каждый, как бы, дополнял другого, старался ни в чём не мешать, а квартира была просторная, места всем хватало. Постепенно прижились, притёрлись. Мачеха достойно заменяла маму Женю. Правда они не нажили с Борисом общих детей, но он на этом и не настаивал, поднимали своих девчонок.