Про Симу. Часть 28. Окончание
И опять она ничего не почувствовала: ни тогда, когда сидела в душном зале Учебного театра рядом с Валюшкой, обмирающей от нахлынувших чувств, неведомых ей прежде, ни когда ехала в троллейбусе по отходящему ко сну Невскому проспекту, по которому редкие прохожие спешили к станциям метро, чтобы не опоздать на последний поезд, ни когда, выйдя у Эрмитажа, пошла на Васильевский пешком, успев до развода моста, боясь утратить поселившееся в ней ощущение светлой грусти от проникновенной игры молодых артистов, представляя, как будет рассказывать о спектакле сыну, глядя, как притаившиеся на Неве в ожидании прохода груженые баржи тают в акварели белой ночи, повисшей прозрачной пеленой над водой, а из легкой сиреневой дымки проступают стройные фонари с грустно опущенными стеклянными головами над невысокими перилами в причудливых кружевах из чугунного литья, вспоминая, как чуть не родила прямо на этом мосту двадцать шесть лет назад, ни когда, стараясь не шуметь, открыла массивным ключом, погубившем не один карман, тяжёлую входную дверь квартиры и, не зажигая свет, мельком заглянула в комнату к сыну, и, убедившись, что он спит, задремала сама, прикинув перед сном в окончание дня, что из вещей надо бы не забыть на дачу — любимую сковородку для блинов, заслуженного ветерана домашнего хозяйства, чайник со свистком в веселых розочках, предновогоднюю добычу из Гостиного двора, побольше простыней и футболок для Сергея, роман-газеты за январь с повестью Быкова «Пойти и не вернуться» и за февраль с окончанием астафьевского «Последнего поклона».
Утром её разбудил звонок в дверь: посыльный принёс письмо с Ленфильма, что сценарий «На красный свет» в принципе понравился, и дирекция хотела бы встретиться с автором для обсуждения возможной совместной работы.
Сима успела несколько мгновений порадоваться за сына, но всё уже было ни к чему — вечером, выдернув из живота трубку, Сергей расковырял фистулу вилкой, спрятанной после обеда под подушку, и умер ночью от обильного кровотечения. Сложенный вчетверо листок бумаги лежал поверх одеяла: «Мама, прости, за флажки не получилось».
Дозвониться до Долиных Сима не смогла: «Нету их никого», — фыркала домработница и отключалась. В деканате ответили, что сочувствуют, но прислать вряд ли кого получится, в Доме культуры железнодорожников никто не снимал трубку, лето в разгаре, отпуска, каникулы... На кладбище поехали Егор, Валюшка с женихом, заведующая библиотеки и неведомо откуда узнавшая о несчастье пионервожатая Люся из Серёжиной школы.
— Ох, Сергей Сергеич, — по-бабьи заголосила Валюшка, схватившись за край открытого гроба. — Что же Вы наделали? На кого же Вы нас покинули? Как же мы без Вас?
— Помолчи, — толкнул её в спину Егор.
— Как живой, — всхлипнула Люся. — Как живой...
«Как живой», — повторила про себя Сима, глядя на сына: чуть припухшие губы, плотно сжатые в последней беззащитной улыбке, подрагивающие на ветру ресницы, густая шапка непокорных волос... Она взяла его руку, приложила к своей щеке и закрыла глаза.
— Говорить кто будет что, товарищи скорбящие? — хрипло спросил один из могильщиков. — Или закрываем?
— Погодите, — ответила Сима, не в силах расстаться с сыном. — Ещё немного.
Егор приобнял Симу за плечи и махнул рукой могильщикам «Закрывайте» и те, привычно сплюнув, бойко застучали молотками по крышке. Потом деловито посуетившись, подвели длинные ремни под гроб, опустили его с глухим стуком на дно вырытой ямы и, дождавшись, когда все бросят внутрь по горсти земли, дружно замахали лопатами, как образцовые передовики производства,.
У ворот кладбища Симу догнал Валюшкин жених — здоровый детина в нечистой рубашке:
— Примите, мамаша, как говорится, соболезнования и так далее, -он дыхнул на Симу душным запахом стойкого перегара, и она отшатнулась. — Но живым надо и о себе подумать. Когда вещички выносить будете?
— Вы, простите, о чём? — У Симы заломило в висках и заложило уши. Голос этого человека звучал глухо, словно пробивался через толстый слой ваты.
— Как о чём? — искренне удивился он. — Вы одна теперя, а комнаты-то две. Это как-то по-буржуйски, так не положено. Невеста моя, Валюшка, у вас прописана, так что одна комната её. Думаю, та, что побольше, как дело у нас молодое, к свадьбе идёт, а там, глядишь, и детишки пойдут, — хихикнул он и по-хозяйски шлёпнул пониже спины подошедшую Валюшку.
— Да, ладно тебе, — смутилась Валюшка, — Мы можем подождать с комнатой, пусть СимФёдоровна в себя придёт, а через недельку и заедем. Да не расстраивайтесь Вы так, мы ж как родные, такое горе пережили. А внучечка будет гостевать, так и ничего, она же у Вас однополая, вместе рядышком только в радость. Так что недельку ждём.
— А чего ждать? — возразил детина. — Мы снимаем, деньги тратим, а тут квадратные метры пропадают, тебе положенные.
— Ничего не понимаю, — растерялась Сима.
— Что тут не понимать-то, — поддержала разговор молчавшая до сих пор заведующая. — Валюшка к Вам переезжает, в свободную комнату, будет жить по прописке, с женихом своим. После свадьбы и его пропишет. Всё по закону.
— Это кто тут о законе вспомнил? — Егор подхватил пошатнувшуюся Симу. — Ты что ли, баклан лагерный? Давно откинулся?
— А тебе что? — ощетинился детина. — Ходи мимо, пока галстук красный не повязали.
— Угрожаешь? — Егор вынул из кармана пиджака красную книжечку и сунул в нос вмиг вспотевшему и ставшему ниже ростом детине. — Как прописали, так и выпишут шмару твою в пять минут, сегодня же позабочусь. А ты сам мотай отсюда по-быстрому, а то я тебя вмиг опять к хозяину отправлю за нарушение административного режима. Небось, ближе сто первого километра от Питера тебе отсвечивать не положено?
— Не имеете права, — пискнула заведующая. — Я буду жаловаться, у меня связи.
— Вам, дамочка, про права бы помолчать, — усмехнулся Егор. — Со своими липовыми справочками. Всё, граждане, расходимся, не на тех напали, факир был пьян, и фокус не удался.
— Люся, — не могла прийти в себя Сима. — О чём это они все?
— Не обращайте внимания, Серафима Фёдоровна, они уже уходят, — Люся взяла Симу под руку. — Мы сейчас с товарищем Вас домой отвезём.
* * ** * ** * ** * ** * *
Телефон звенел и звенел, захлёбываясь собственным голосом, замолкая на минуту и снова настойчиво взрываясь недовольной трелью.
«Утром надо вставать, встала — надо идти», — вспомнила Сима любимую присказку Бэллы Петровны, с трудом отрывая голову от подушки. Она добрела, держась за стенку, до прихожей и сняла трубку.
— Серафима Фёдоровна, — не сдерживала рыданий Алёна. — Я не знала, я ничего не знала, мы вчера из Болгарии вернулись, я сегодня в институт забежала, а там в деканате объявление про похороны.
— Я понимаю, — сил стоять не было, и Сима опустилась на пол. — Как Машенька?
— Бабушка Сима, — зазвенел в трубке голосок внучки. — Мы на море были, дядя Христо говорил, что там Золотые пески, а они вовсе не золотые, а обычные. Я целый коробок набрала. Хочешь, я тебе привезу? И папе!
— Конечно, хочу, — Симе показалось, что на грудь положили раскаленный камень, так сильно вдруг запекло. Она набрала побольше воздуха и потихоньку выдохнула. — Машенька, ты приезжай обязательно. Я сейчас не могу говорить, я тебе под ковриком ключ оставлю...
— Серафима Фёдоровна, — опять зазвучал голос Алёны. — Почему под ковриком? Что с Вами? Вам плохо?
— Нехорошо как-то, дышать трудно, — Сима опустила руку, и трубка упала на пол.
— Серафима Фёдоровна, — закричала Алёна. — Вы только не отключайтесь, мы сейчас приедем. Мама, ей плохо, надо скорую срочно, и участкового, пусть ломают дверь, Серафима Фёдоровна, Серафима Фёдоровнаааа...
" Как странно, только что была тишина, такая оглушительная тишина... как хорошо было в ней, ни боли, ни мыслей... и теперь этот стук... Бум-бум-бум, прямо в висок... Кто стучит так громко? Фроим?.. Конечно, Фроим! Он хотел починить стол во дворе, ножки совсем расшатались, того и гляди, рухнет... Хава волнуется... упадёт вместе с примусом... до пожара недалеко, попалит мальчишек... Борька с Гришкой свернут ненароком, будет брох (беда). Фроим на них сердится, а Хава смеётся: «аби гезунт (главное, здоровые)». Маленькие фрэсеры (обжорки), просят: «Симха, зискейт (сладость) есть? » Бегают, как оглашенные, упадут, ударятся... Они их убили, всех убили... им было больно... Как же им было больно... Мамеле, моя мамеле... Ты говорила, что у меня будет долгая и счастливая жизнь, ведь «Симха» — это радость... Опять стучат... Это Сергей, со службы пришёл, ключ забыл... их теперь так редко стали отпускать, говорят, скоро война... И его убили... он там, на дне, в ледяной воде... А я здесь одна... совсем одна... Они все ушли... Никому не нужна... Надо подняться, открыть дверь, совершенно нет сил... темно как, кто-то выключил свет, кто-то всё время выключает свет... Или это Игорь... Я сказала ему не приходить... никогда... зачем я его прогнала? Глупо всё вышло... Голова болит... Хоть бы перестали стучать... Где-то плачет ребёнок... горько так плачет... Отчего он плачет? Откуда здесь ребёнок? Боже мой, это же Серёжа... мой маленький, не может заснуть, он так боится темноты: " Мамочка, бабайка меня не укусит? " Завтра рано вставать, в садик, шубка, шапка, варежки, шарфик, валенки с галошами... мужичок с ноготок... Всё стучат, вот и не спит он... Cейчас встану, обязательно встану, почитаю ему сказку... «Жили-были старик со старухой...»... Поздно уже... А штэкэлэ арайн, а штэкэлэ аройс, ды майс из ойс... (слово зашло, слово ушло, и время сказки прошло)... Лучше колыбельную... Не плачь, родной, не плачь, мейн шейфале (мой ягнёнок), ничего не бойся, я с тобой, я — твоя мама, я иду к тебе:
Баю — баю — баюшки,
Да прискакали заюшки
Люли — люли — люлюшки,
Да прилетели гулюшки.
Стали гули гулевать
Да стал мой милый засыпать.
— Товарищ участковый, ну что, ломаем?
— Да ломайте уже скорей, мы же скорая, а не похоронная команда, как вас там...
— Сам попробуй сломай, на века строили!
— Миленький Егор, пожалуйста, поднажмите, там Серафиме Фёдоровне плохо....
— Сейчас девушка, ещё минутку...
— Давайте я помогу.
— Вы кто? Посторонним в квартиру нельзя!
— Я давний знакомый Серафимы Фёдоровны, вот мои документы — капитан первого ранга в отставке Сотников Игорь Владимирович.
— Где же Вы раньше-то были, давний знакомый... оставили женщину одну в такой момент...
— Пошла, пошла родимая...
— Жива? Жива?
— Антонина, сумку, быстро... Сердцебиение прослушивается, пульс нитевидный... давление... Что там у неё на тумбочке... Аспирин... нитроглицерин... папазол...
— Вышли все отсюда! Вон! Воздух нужен!
— Мамочка, а бабушка Сима умерла?
— Ну что ты, Машенька, конечно, нет... Не плачь, солнышко...
— Почему она лежит на полу? Она упала? Как я с горки?
— Нет, Машенька, она заболела.
— Она поправится?
— А куда она денется, от нас ещё так просто никто не уходил...
— Антонина, не болтай... Палыч, бегом за носилками, везём в Военно-медицинскую, у них сегодня кардиология дежурит...
— Я с вами...
— Куда Вы с ребёнком...
— Я поеду...
— Вы, товарищ капитан, с носилками для начала помогите...
— Принято, товарищ доктор!
— Досталось ей, бедной, сын, и вот теперь...
— Вы, соседка, лучше раньше бы за ней приглядели...
— Осторожно, ступеньки, дорогу освободили...
— Довезём?
— Антонина, я сказал, не болтай!
— Мамочка, мамочка, пусть бабушка Сима не умирает, я её так люблю, очень-очень люблю...