Про Симу. Часть 27 из 28

В июне Сима взяла отпуск: Долины уступили на месяц дачу в Комарово, Валюшка укатила в деревню, Сима и Сергей остались вдвоём. Сима предложила Алёне взять на дачу Машеньку, но та отказалась, сказала, что и без того ей забот хватит.

Серёжа торопился закончить пьесу. На свежем воздухе, без городской духоты и шума, суматошной Валюшки и телефонных звонков писалось легко. Он работал целыми днями, сосредоточенно, увлеченно, делая лишь небольшие перерывы на еду, перепечатывая страницы по несколько раз, оттачивая диалоги, которые должны будут донести будущему зрителю мысли и переживания героев.

Завернувшись в уютный плед прохладными вечерами в уютном кресле-качалке, пытаясь не заснуть под монотонный стук пишущей машинки и скрип каретки, Сима погружалась в забытое блаженное чувство покоя, когда всё в радость: и эта веранда со скрипучим деревянным полом, и лес за калиткой, медленно тающий в наступающем сумраке, и плывущий со стороны Щучьего озера дымок от костра, подхвативший по пути дурманящий аромат багульника, и азартные споры преферансистов на участке справа, и мурлыкающий кот на участке слева. А по крыше стучит привычный дождик и играет на черепице, как на клавишах рояля, то ли венский вальс, то ли медленный фокстрот, то ли неспешное танго:

Счастье моё я нашёл в нашей дружбе с тобой,

Всё для тебя, и любовь, и мечты,

Счастье мое, это радость цветенья весной,

Всё это ты, моя любимая, всё ты...

В последнее воскресенье месяца приехали Алёна с Машенькой. Сначала все пили на веранде чай с пирожными, которые привезли гости, Машенька хвасталась, что знает буквы, сама читает про Айболита и может считать аж до двадцати, и что она занимается музыкой на настоящем пианино и может сыграть «Чижик-пыжик». Инструмента на даче не было, и Машенька старательно барабанила пухлыми пальчиками по столу, напевая бессмертные слова:

Чижик-пыжик,

Где ты был?

На Фонтанке водку пил,

Выпил рюмку, выпил две,

Закружилось в голове.

Все смеялись, так забавно выглядела крошка в бантах и кудряшках, поющая тоненьким голоском про водку и рюмки.

Потом Сима пошла погулять с внучкой в лес. Машенька собирала первую в этом году землянику, рассыпанную красными капельками по лужайке, горевала, что ещё нет грибов и без умолку болтала про бабушку Нину, у которой радикулит, про няню, которая заставляет каждое утро выпивать сырое яйцо для здоровья, а это такая гаааадость, про дедушку, который привёз красивую куклу Барби с длинными волосами и блестящими заколочками, правда, у куклы сломалась ножка, но дядя Христо быстро починил. Он вообще всё умеет чинить, мама говорит, что у него золотые руки, хотя она специально смотрела, они вовсе не золотые, а белые, как у всех. И она его обязательно попросит, чтобы он починил папины ножки. Дядя Христо очень смешной, он болгарин, а у них там всё наоборот: когда он хочет сказать «да», то качает головой, а когда кивает, то это «нет». Он обещал, что они с мамой поедут жить в Болгарию, там всегда солнце и тёплое море, и она сможет купаться, сколько захочет. А ещё он банницу печёт, пирог такой, кисленький и вкуууусный...

Когда они вернулись, Алёна сидела на ступеньках дома, зажав между указательным и средним пальцем левой руки сигарету, пепел которой свернулся в тонкую трубочку, норовя рассыпаться серой пылью.

— Ну наконец-то, — она резко встала и сердито дёрнула дочку за руку. — Где вы ходите так долго? Мы опоздаем на электричку.

— Погоди, Алёна, — остановила её Сима. — Ты не хочешь ничего объяснить?

— На самом деле, я ничего не должна Вам объяснять, — тлеющая сигарета обожгла пальцы, и Алёна бросила её на землю, придавив плетёным носком босоножки. — Но я скажу. Не хочу выглядеть предательницей, бросившей мужа в трудную минуту. Мы разводимся, и обо всём с Сергеем договорились.. Если Вы помните, я приняла это решение до аварии. И она ничего не изменила. Я ждала целый год, чтобы Сергей более-менее пришёл в себя.

— Дождалась? — не сдержалась Сима.

— Серафима Фёдоровна, не надо драмы, — усмехнулась Алёна. — Сергей никогда меня не любил. Он любил только Наташу, сам признался.

— Он же нарочно так, — возразила Сима. — Чтобы тебе легче было уходить.

— Это уже неважно, — Алёна пожала плечами. -Теперь и я не люблю. Мы же не будем строить наши отношения на жалости, жалость унижает человека, тем более, такого гордого и самодостаточного, как Ваш сын.

В этот вечер пишущая машинка молчала, а магнитофон снова пел, медленно жуя затёртую ленту:

Мне каждый вечер зажигает свечи,

И образ твой окуривает дым,

И не хочу я знать, что время лечит,

Что всё проходит вместе с ним.

(В. Высоцкий)

 

Пьесу Сергей закончил к ноябрю, и решил предложить её не театрам, а киностудиям. Он обзванивал однокурсников и друзей, узнавая, кто из них имеет связи в кино. Некоторые из них приходили, читали, хвалили и пропадали.

— Мам, вот я вижу, понимаешь, вижу, как и что, словно фильм перед глазами, — убеждал он Симу, попрощавшись с очередным посетителем. — Чёрт, надо было на режиссуру двигать! Вот послушай:

«Молодой скрипач, не без таланта, играет в провинциальном симфоническом оркестре, мечтает о сольной карьере, хочет исполнять то, что ему нравится, а не то, что решил худсовет. Внутренняя несвобода тяготит, страдает, иногда выпивает. Дирижёр ему покровительствует, но особо сделать ничего не может, да и отпускать неплохого музыканта не хочет. В личной жизни всё сложно, встречается с альтисткой из оркестра, жениться не планирует, надеется сделать карьеру, представляет полные залы — Карнеги Холл в Нью-Йорке, Альберт-Холл в Лондоне, Тонхалле в Цюрихе, Каталонский дворец музыки в Барселоне, овации, афиши, цветы, гонорары, поклонницы. На деле — концерт в подшефной воинской части и в Парке культуры на День города. Пробуется в оркестры посолиднее, участвует в конкурсах, безуспешно, ему кажется, что везде интриги, блат, кумовство, взятки. Он в полном отчаянии, но тут оркестр приглашают выступить в Варшаве. В последний день гастролей оркестрантам дают свободное время на покупку сувениров. Наш герой понимает — это его единственный шанс: он берёт футляр со скрипкой и сбегает в поисках американского посольства. Находит и останавливается напротив на переходе у светофора. Долго горит красный свет, наконец, зелёный, и... Он не решатся сделать последний шаг и перейти дорогу. Светофор мигает, красный, снова зелёный, опять красный, он так и стоит без движения. Его, как подозрительную личность, задерживают польские полицейские. Из участка под утро забирает представитель оркестра. Альтистка его бросает, с работы увольняют, единственное место, где ему удаётся устроиться на работу, кинотеатр. Вечерами играет перед сеансами, пьёт, хвастается собутыльникам, что знает себе цену и ему плевать на регалии и побрякушки от власти, спит до полудня, и снится ему, как он исполняет в Карнеги Холл скрипичный концерт Сибелиуса. Однажды в киножурнале «Новости дня» перед началом фильма видит сюжет о Гедеоне Кремере, победителе конкурса имени Чайковского. Отыграв перед последним сеансом, он идёт домой. Дождавшись, когда на светофоре загорается красный свет, делает шаг на проезжую часть. Глухой удар, скрип тормозов..."

— Ну, как, мам? — Серёжа вытер со лба пот и откинулся на подушки.

— Ты действительно считаешь, что у нас в стране это могут поставить? — спросила Сима.

— Почему, нет? — удивился Сергей. — Драма маленького человека, не нашедшего себя, почти по Чехову, правда жизни.

— Серёжа, — попыталась объяснить Сима. — Такая правда жизни здесь не проходит. Ты ещё не убедился?

— Мама, — рассердился Сергей. — Правда не бывает такая или не такая. Она или есть, или её нет. Почему я должен бояться её говорить? У меня к тебе просьба, я хочу, чтобы ты отправила сценарий на киностудии, вот я тут список набросал: Ленфильм, Мосфильм, Довженко, Одесская, может быть, Рижская, там нравы посвободнее. Если ты не можешь, я попрошу пейзанку.

— Не надо пейзанку, — вздохнула Сима. — Я всё сделаю.

«Он так и остался идеалистом, председателем совета правофланговой дружины, лучшей в районе. Они ведь придут опять, эти серые люди. И если не потащат на носилках на допрос, то запрут в сумасшедший дом, и там он погибнет», — Сима аккуратно завернула напечатанные экземпляры в газету, скрепила края пластырем и, убедившись, что Серёжа уснул, встала на стул и спрятала увесистую пачку в старый чемодан, пылившейся на антресолях.

 

Сима увидела Валюшку за два квартала до дома: девушка бежала навстречу в старом Симином пальто, роняя тапочки в апрельскую слякоть.

— СимФёдоровна, — бросилась она к Симе, — Там такое, такое, я не специально, а он...

Она захлёбывалась от рыданий, глотая слова.

— Что с Серёжей? — похолодела Сима. — Он жив?

— Да жив, он жив, — всхлипывала Валюшка на ходу. — Я на Пасху в деревню собралась, хотела солений каких привезти, что с зимы остались, скоро ж новый урожай пойдёт. Полезла на андрезолю, видела там у вас чемодан ненужный с железными уголочками. Открыла, а оттуда листочки посыпались. Ну я и отнесла к Сергей Сергеечу спросить, нужные ли это бумажки. А он увидел и аж покраснел, потом побелел весь и кулаком по пишущей машинке бах-бах и как закричит, страшно так...

— Как закричит? — Сима на минуту остановилась, пытаясь успокоить выпрыгивающее из груди сердце.

— Да вот так, как зверь дикий, — и Валюшка, набрав полные лёгкие воздуха, завыла на всю улицу на одной ноте, — Аааааааааа...

— Замолчи, — оборвала её Сима. — Людей напугаешь.

— Я ему водички принесла, — испугавшись своего крика, перешла на шёпот Валюшка. — А он оттолкнул меня и говорит: «Уёб... отсюда в свой Засрачинск».

— Что ты должна сделать? — не поняла Сима, никогда не слышавшая от сына ни одного грубого слова.

— Вот я тоже не поняла, — развела руками Валюшка. — Почему в Засрачинск, когда я в Астрачах живу?

В прихожей Валюшка быстро надела резиновые сапоги, в которых ходила почти круглый год, схватила куртку, натянула по самые глаза вязаный берет и шмыгнула за дверь, не забыв прихватить злополучный чемодан.

«Ну и пусть, » — обреченно думала Сима, не решаясь зайти в комнату к сыну. — «Зато не надо бесконечно бегать к почтовому ящику и врать, боясь встретиться с ним глазами. У лжи одна нога, рухнет поздно или рано, а без этой пьесы будет только лучше. Может быть, напишет опять сказку какую или пьесу про детей. Прекрасно же получилось. Пусть я боюсь, пусть живу в вечном страхе, я —мать, кто ещё о нём позаботится? ».

— Мам, — позвал её Сергей. — Ты могла бы зайти ко мне? Мне надо тебе кое-что сказать.

Сима переоделась в халат, зашла к сыну и присела на край кровати. Отвернувшись к окну, он начал говорить. Сергей говорил тихо, ровным голосом, без эмоций, но слова его били по Симе, как град по стеклу:

— Ты хотела поговорить? Давай поговорим. Мама, ты у меня самая лучшая мама на свете, самая добрая, внимательная, заботливая, я очень тебя люблю. Но неужели ты не понимаешь, что человек вправе сам решать свою судьбу? Самый крошечный хочет пить тогда, когда он хочет, хочет есть, тогда, когда он голоден, а не тогда, когда ему положено по расписанию? Каждый, даже, если он твой сын, для которого ты хочешь лучшего, который, ломанный-переломанный, не в состоянии сам сходить в туалет, такой беспомощный и бесполезный, и то он сам хочет выбирать, как ему поступать. Ведь это его жизнь, он имеет право строить её сам, ходить по проволоке, если ему это надо, входить в клетку с тигром или прыгать с парашютом. От чего ты берегла меня всю мою жизнь? От меня самого? Что бы случилось, если бы я знал, что я — еврей, а ты не Серафима Фёдоровна, а Симха Фроимовна? Я бы уехал в Америку? Или в Израиль? Может быть, но зато не лежал бы здесь бессмысленной кучей, воняя гниющим телом, испортив жизнь близким. Это был бы мой выбор. Понимаю тебя, твой страх после войны, врачи-вредители, проклятые космополиты и так далее, но почему надо было скрывать от меня? Я же самый родной твой человек. Я был в Артиллерийском парке в Одессе на месте еврейского кладбища. Я просил прощения у них — бабушки, дедушки, твоих братьев — за то, что так долго к ним не приезжал, за то, что не знал их и не мог поминать, что долгая история твоей семьи могла превратиться в дым, и никто на свете больше бы не знал, что жили на свете Фроим, Хава, Гришка с Борькой. Я видел альбом на антресолях, мне кажется, в детстве я был похож на мальчишек. Почему ты хотела лишить меня их? Я же пришёл в этот мир не из ниоткуда. Ты хотела узнать, что произошло в Одессе? Я нашёл твоих бывших соседей, они мне всё рассказали. В тот чёртов день, восьмого марта, когда случилось с Наташей, они приходили проездом с Дальнего Востока, оставили адрес, но потом мне было не до этого, бумажка куда-то делась, помнил только фамилию. А мой отец? Почему ты лишила меня его? Я не вмешиваюсь в твою личную жизнь, но я имел право на отцовскую любовь, как другие дети? И может быть, с ним моя жизнь пошла по-другому, и мне не пришлось бы сидеть в тюрьме, испортив себе анкету и жизнь. Я его тоже нашёл, мне повезло — на корабле твоего мужа служил только один Игорь. Мы могли бы дружить, нормальный дядька, в отставке, в Пушкине живёт. Я не сказал ему, что я его сын, пожалел, выглядел он не очень... Да, и незачем, я уже большой мальчик. Так, сыграли на лавочке в шахматы, у них там клуб для пенсионеров, неплохо играет, между прочим, я ему проиграл. Или ты боялась, что тебе придётся делить меня с ним? Тебе не кажется, что это не совсем честно? А я бы хотел, чтобы рядом с тобой был родной человек... Даже письмо думал ему написать. Если со мной что.... ты была бы не одна... Теперь мой сценарий... Я же не дурак, сколько мне там отмерили врачи от щедрости своей — три года? Четыре? Чего бояться?

— Я схожу завтра на почту, — у Симы пересохло во рту, и нестерпимо захотелось пить.

— Как хочешь, — Сергей повернулся к ней.

— Серёжа... — начала Сима, но Сергей остановил ей, подняв руку, словно защищаясь:

— Не надо, мама, не надо ничего говорить, я не хочу, чтобы ты оправдывалась. Чуть не забыл: из института прислали два билета на дипломный спектакль «Братья и сёстры», курс Додина и Кацмана ставит. Они прошлым летом на севере в деревне Веркола жили, к ролям готовились, в монастыре спали, на костре еду варили. Там хорошие ребята, талантливые — Игорь Скляр, Андрюшка Краско. Мне не посмотреть, хоть ты расскажешь. Пейзанку возьми, зря на неё сегодня сорвался, завтра извинюсь.

— Мы обязательно пойдём, — Сима встала, поправила сыну подушки и уже в дверях спросила, — Скажи мне, зачем ты убил его, этого беднягу-скрипача?

— Это не я, — усмехнулся Сергей. — Он сам так решил. А сейчас иди, пожалуйста, я устал и хочу спать.

Больше они к этой теме не возвращались, жизнь шла, как и прежде, только печатная машинка больше не стучала, уступив пространство другим звукам: бормотало на кухне радио, радуя слушателей литрами надоенного молока, километрами уложенного асфальта и тоннами добытого угля, Валюшка порхала по квартире с веником и половой тряпкой, кастрюли на плите кипели и шипели, кряхтела старая стиралка, считая дни до естественной кончины, пугая Симу очередными расходами, в открытую форточку доносились гудки машин, бульканье голубей, трель велосипедных звонков, просачивались долгожданные запахи приближающегося лета. Долина предложила им дачу на июль и август, и Сима с благодарностью согласилась, прикидывая расписание электричек, чтобы по утрм успевать вовремя на работу, а вечером возвращаться не поздно и отпускать на дежурство в больницу Валюшку. Отпуск в этом году Сима решила взять в августе, когда пойдут грибы.

После разговора с сыном Сима отнесла сценарии на почту и отправила по адресам в Москву, Одессу, Ригу, Киев и на «Ленфильм» на Каменностровский проспект, и теперь, возвращаясь с работы, с невольным волнением проверяла почтовый ящик, а по ночам, прислушиваясь к хриплому дыханию сына из соседней комнаты, по привычке представляла, кто из актёров мог бы сыграть в фильме сына: главный герой, конечно, Караченцев, его подруга — Купченко или, лучше, Муравьёва, дирижёр — Сергей Шакуров.

Серёжа опять стал много спать, почти не разговаривал и совсем не писал. Пишущая машинка забилась в угол на подоконнике, спрятавшись под мятым чехлом. Книги и журналы, которые Сима приносила из бибилиотеки, так и лежали около кровати, сложенные Валюшкой в аккуратную стопку: «Иностранная литература», " Москва", " Новый мир«, «Дружба народов» — снизу, «Жук в муравейнике» Стругацких, «Трое с площади Карронад» Крапивина, «Пегий пёс, бегущий краем моря» Айтматова — сверху. И на тумбочке с закладкой всё на той же странице — «Дом на набережной» Юрия Трифонова. Сергей попросил вынести в коридор телефон, жалуясь, что назойливые звонки мешают ему спать. И только Высоцкий пел ему вполголоса под гитару, прокалывая тысячами иголок воспаленную кожу:

Мне судьба до последней черты, до креста,

Спорить до хрипоты, а за ней немота,

Убеждать и доказывать с пеной у рта,

Что не то это вовсе, не тот и не та.

 

— Ну, что Вы в самом деле, — отмахивалась участковая в поликлинике, когда Сима жаловалась на состояние сына. — Другие в его положении от водки не просыхают, а он книжки, видите ли, не читает. Витаминчики пусть попринимает, дайте ему аскорбинку, рыбий жир, проветривайте чаще.

«Скорей бы на дачу», — думала Сима, надеясь, что смена обстановки, свежий воздух, возможность проводить с сыном больше времени помогут ему побороть депрессию. — «Буду варить варенье, читать ему вслух и рассказывать про наш двор на Молдаванке, про то, что в “бруках от Шапиро” ходили все уважающие себя одесситы, а набойки от Нёмы пережили две рЭволюции, три войны и четырёх полицмейстеров, про Шейлу, страстно мечтавшую выйти замуж или хотя бы уехать в Палестину, про фаршированного карпа от Ривы и гоминташи от Хавы, про золотые руки Фроима и ловкие руки Залмана, как ходили всем двором смотреть в кинотеатре имени Горького “Искатели счастья”, а потом смеялись, цитируя наизусть героев фильма: “Разве это евреи? Это хулиганы! — Не нойте, Пиня! — Сколько стоит этот пароход? —Тётя Двойра, вы хотели бы иметь меня за зятя? ” Там играли Зускин, Бий-Бродский и Блюменталь-Тамарина. Знает ли Серёжа эти имена? Сколько мне было в тот год? Тринадцать? А сейчас пятьдесят шесть, но помню, как вчера. Как же прав Сергей, надо было давно всё рассказать, сколько времени потеряли...»