Про Симу. Часть 26 из 28

Временами Симе казалось, что она переживает случившуюся трагедию тяжелее, чем сын. Серёжа ни на что не жаловался, не капризничал, мужественно переносил визиты медсестры из поликлиники, делавшей бесконечные уколы и приносившую капельницы, лишь краснел, смущался и смотрел виновато, когда Сима мыла его, меняла бельё или тяжелые пузыри, связанные с измученным телом резиновыми катетерами и наполненные темной жидкостью.

Сергей мог только лежать, слегка приподняв спину благодаря подложенным под поясницу подушкам. Первое время он почти все время спал, убаюканный новой постоянной спутницей — ноющей болью, которую не могли убить никакие лекарства, даже морфий, его приносила медсестра и после укола забирала пустую ампулу вплоть до крошечных осколков. " Это медикаменты строгой отчетности", — объясняла она, тщательно проверяя, не остался ли где-нибудь кусочек стекла, и оправдывалась, когда Сима просила оставить хоть одну ампулу на ночь.— " Не положено, всё по счёту под роспись, за это и посадить могут." По ночам боль мучила сына особенно жестоко. Он громко стонал, скрипя зубами, обливаясь холодным потом. Сима садилась к Сергею на кровать, вытирала ему лоб влажным полотенцем и, как в далёком детстве, гладя его по руке, напевала:

Баю — баю — баюшки,

Да прискакали заюшки

Люли — люли — люлюшки,

Да прилетели гулюшки.

Стали гули гулевать

Да стал мой милый засыпать.

Иногда звонила Долина, спрашивала, чем помочь, забегали Серёжины институтские друзья, приносили яблоки и конфеты, приходили дети из театральной студии, просили передать Сергею Сергеевичу, что очень ждут его и его новые пьесы, но Серёжа никого не хотел видеть.

Приходила и Алёна. Нечасто, ненадолго. Она была единственной, кому Сергей разрешал входить в комнату. О чём говорили сын с невесткой за плотно закрытыми дверями, Сима не слышала, но после визитов жены Сергей, как когда-то после тюрьмы, включал магнитофон и слушал Высоцкого. Вначале Алёна приводила с собой дочку, потом перестала, и Сима поняла, почему — она услышала, как в парадной, не успев закрыть за собой дверь, внучка громко сказала: «Фу, я не хочу сюда больше приходить. Тут очень плохо пахнет, и папа со мной не играет, всё время лежит, как маленький. А у него ножки насовсем сломались? ».

В квартире и на самом деле вновь поселился запах, и начал жить своей жизнью. Он стелился по полу, забивался в щели на полу, полз по занавескам, проникал в трещины на стенах, прятался за каждым углом и нападал на вошедших как профессиональный убийца. Сима маниакально драила полы, сжигая химией руки, мыла стены, невзирая на холода, открыв настежь окна, выстужала комнаты, кутая в тёплые одеяла Сергея, как грудного ребёнка, бесконечно стирала шторы, меняла постельное бельё, но победить зловоние не могла — в квартире стоял тяжёлый дух неживого тела. Запах стал для Симы личным врагом, и лишь однажды она была ему рада.

Они пришли вечером, явно рассчитывая застать дома хозяев: двое неприметных мужчин — один повыше и помоложе, с плохо скрытой военной выправкой, другой, постарше, невысокий, плотный, с застывшим лицом. Предъявили удостоверения и сказали, что хотели бы пригласить для беседы в Комитет государственной безопасности гражданина Спивака (Долина) Сергея Сергеевича, пятьдесят третьего года рождения.

— Пригласить? — опешила Сима. — Ну что ж, приглашайте.

И она распахнула дверь в комнату сына.

Медсестра ушла минут пятнадцать назад, и морфий ещё не начал действовать. Сергей лежал в полудрёме, медленно погружаясь в спасительное забытье. Тонкие пальцы судорожно царапали скомканную простынь, сползшее на пол одеяло предательски обнажило высохшие до кости, беспомощные ноги, неестественно вывернутые в пятую балетную позицию. Он стонал, и стоны вырывались из пульсирующего горла, хрипя и булькая, как вода из крана с сильным напором. Пластиковый мешок, наполненный бурой жидкостью, привязанный к телу резиновой трубкой, лежал на полу, грозя разлиться в любую минуту и добавить в невыносимый дух, рванувшийся в коридор из открытой двери, свои тяжёлые запахи.

Незваные гости отшатнулись, и тот, что помладше, вытащил из кармана пиджака носовой платок и закрыл нос.

— Множественные переломы костей таза, нижняя параплегия — потеря функций туловища, ног, тазовых функций, возникшая в результате повреждения грудных, поясничных и крестцовых сегментов спинного мозга, разрыв печени, разрыв селезёнки, перфорация мочевого пузыря, — бесцветным голосом повторила Сима диагноз, озвученный хирургом после операции. И спросила, не скрывая злого сарказма, — будете приглашать?

— Вы не надейтесь, гражданочка, что выкрутились, — злобно буркнул молодой из-под мятого платка. — Воспитала сыночка-предателя, а ещё вдова героя. Мы всё одно до него доберёмся.

— Даже не сомневаюсь, — горько усмехнулась Сима.

— Отставить, лейтенант, — неожиданно скомандовал старший. — Хотите его на носилках на допросы привозить?

Он резко закрыл дверь в комнату Сергея и спросил Симу:

— Инвалидность оформлена?

— Первая группа, — сдерживая слёзы, ответила Сима.

— Досочинялся, писатель хренов, — снова вмешался молодой. — Будет знать, как лить грязь на Советскую Родину.

— Лейтенант, — снова одёрнул подчиненного старший. — Составьте протокол — в связи с физическим состоянием допрос гражданина Спивака не представляется возможным. Запросите подтверждение инвалидности.

И, пропустив вперёд на лестничную клетку лейтенанта, бросил Симе вполголоса:

— У меня отец таким с фронта вернулся. И двух лет не протянул.

* * ** * ** * ** * ** * ** * ** * **

Использовав все отпускные дни — очередные, без содержания, за переработку и даже больничный от проникшейся Симиным несчастьем участковой, она вышла на работу. Но в библиотеке у неё в прямом смысле всё валилось из рук — падали на пол с глухим стуком толстые тома, осенними листьями осыпалась со стен наглядная агитация, веером разлетались читательские формуляры. Симу путала бланки в картотеке, фамилии посетителей, алфавитный порядок на книжных полках и забывала вечером перед уходом ставить библиотеку на сигнализацию, а по утрам часто опаздывала, стараясь устроить дома всё так, чтобы Сергей мог продержаться до её возвращения. Однажды она забыла, что поставила кипятильник в стакан с водой, и чуть не сожгла библиотеку. Она пыталась исправлять оплошности, нервничала, ошибалась ещё больше и бесконечно оправдывалась перед заведующей, затравленно глядя на часы, считая минуты до конца рабочего дня: " Серёжа поел? Он сможет дотянуться до бутылки с водой? Не перельётся ли заполненный пузырь? Успею сначала в магазин и потом домой к приходу медсестры? Дотерпит ли он до укола? "

Однажды заведующая не выдержала и, дождавшись, когда ушёл последний посетитель читального зала, а уборщица еще не начала греметь вёдрами, завела с Симой неприятный разговор.

— Серафима Фёдоровна, — заведующая старалась не смотреть Симе в глаза. — Я всё понимаю и очень Вам сочувствую. У меня у самой свекровь пролежала парализованная пять лет, но это никуда не годится. Вы всё-таки на работе.

— Простите меня, -привычно начала Сима, но заведующая не дала договорить:

— Вам уже исполнилось пятьдесят пять?

— Мне? — задумалась Сима, вспомнив свой день рождения, затерявшийся между майскими праздниками. — В мае будет, а что?

— А то, что Вы у нас уже почти пенсионерка, — обрадовалась заведующая и приобняла Симу в порыве чувств. — Оформляйте-ка Вы документы и к лету на заслуженный отдых. И на сына у Вас больше времени будет, и в себя придёте, нелёгкий у Вас год выдался.

— На пенсию? — испугалась Сима. — Мне на пенсию никак нельзя, мы на эти гроши не проживём.

— Это, да, — вздохнула заведующая. — Государство библиотечных работников не балует. Мы же не шахтёры какие-нибудь и не моряки дальнего плавания. Но что-то делать надо. Вам бы в помощь кого по дому.

— Знаю, — согласилась Сима. — Но у меня родных нет, просить некого.

— А знаете, у меня есть идея, — заведующая оживилась.- Ко мне племянница из области просится. Могу к Вам в помощницы определить. Она днём за Вашим сыном и приглядит, и уберёт, и сготовит. Валюшка — девочка работящая, бойкая, весёлая, рвётся из деревни от стариков да пьяниц в большой город.

— Я много платить племяннице Вашей не смогу, — покачала головой Сима. — Не потянем мы. Пенсия по инвалидности да мои 95 рублей.

— И не платите много, так, по-божески, — успокоила Симу заведующая. — Вы её только к себе пропишите, и мы в расчёте. И на пенсию не надо, работайте себе спокойно, когда в доме порядок. Я её с пропиской ещё в больницу устрою, санитаркой, в вечернюю смену. Вы Валюшку и видеть не будете.

— У нас и места-то нет, куда я её положу? — задумалась Сима.- Ко мне в комнату?

— Зачем её куда-то класть, — замахала заведующая руками. — К ней жених вернулся... — заведующая на мгновение запнулась, — из армии, они комнату снимать будут.

— Кто же её ко мне пропишет? — засомневалась Сима. — Она мне не родственница.

— Это моя забота, сделаем ей справочку из ПТУ какого-нибудь, строительного или швейного, — уверенно сказала заведующая. — На учёбу пропишут, у нас рабочий класс уважают.

Валентина действительно оказалась девушкой бойкой, крепко сбитой, с задорным румянцем и копной русых волос, вьющихся кудрявой чёлкой над белоснежным лбом и стянутых на затылке аптечной резинкой. Девушка материализовалась ярким пятном в Симиной по-питерски пасмурной квартире классическим образцом соцреализма с картины «Девчата» художника Талалаева, жизнерадостная репродукция которой украшала в библиотеке подсобку, где хранились вёдра и швабры. И имя «Валюшка» село на девушку, как для неё придуманное.

Она ураганом пронеслась по квартире, цокая языком и одобрительно приговаривая: «Потолки высокие, это хорошо, воздуху больше, санузел раздельный, правильно построили, кухонька маленькая, но чистенькая. А вот и телефон на стеночке, в случАе чего скорую вызвать. Надо бы его в комнату больному-то пристроить, на всякий пожарный. Всего-то в квартирке метров пятьдесят? Ну, точно пятьдесят! У нас в колхозе Красный уголок чуток поменьше будет.»

Она бережно погладила тяжёлые шторы в Симиной комнате: «Небось импортные», крепким бедром отодвинула обеденный стол, оказавшийся у неё на пути и, не спрашивая разрешения, ринулась в комнату Сергея, где неожиданно жалостливо, по -старушечьи запричитала:

— Что же ты, красавец, учудил во цвете лет... Скроен ладно, сшит добротно, пошто напала на тебя хворь злющая, болезнь проклятущая... Входит та болезнь пудами, а выходит золотниками... Хоть мёдок, хоть сахарок, больному всё горько... Тяжело болеть, а тяжелее того над болью сидеть...

Валюшка пела да приговаривала, хлопала себя по щекам и в ладоши, качала головой, приседала и подпрыгивала. Сима опешила от неожиданности, да так и застыла с открытым ртом, а Серёжа вдруг рассмеялся. Он хохотал громко, заливисто, как в цирке много лет назад, когда несуразный клоун в ботинках не по размеру, в разноцветном колпаке, с красным носом и нарисованной от уха до уха улыбкой гонялся по арене за щенком, укравшим у него банан. У Сергея текли по лицу слёзы, и он, шмыгая носом, вытирал их тыльной стороной ладони, всхлипывая по-детски. Сима не выдержала и тоже засмеялась.

Закончив представление, Валюшка шумно выдохнула и уселась на пол, скрестив по-турецки ноги и уперев руки в бока.

— Мам, это что? — отсмеявшись, спросил Сергей. — Цирк уехал, а клоуны остались?

А вот пред вами клоун Пик,

Похрюкай, Пик, немножко...

Сейчас издаст он адский крик

И дрыгнет правой ножкой.

Он может выть, как крокодил,

И петь, как тетя Нэта, —

Король голландский подарил

Ему часы за это.

(Саша Чёрный)

 

— Это Валюшка, — сказала Сима. — Она будет помогать мне по дому.

Сережа прозвал Валюшку пейзанкой. Первым делом она взялась за запах и победила его. Казалось, он вообще её особо не беспокоил — Валюшка не жаловалась, не морщилась, не затыкала нос. На Новый год съездила в деревню и привезла полную сумку сушёных трав, навязала из них маленькие букетики и развесила по всей квартире.

— Разве это воняет, Симфедоровна, это не воняет, — рассказывала она, помешивая в кастрюле с кипятком оставшуюся траву и разливая пахучую жидкость по банкам. — Вот у нас в коровнике воняет так воняет, хоть противогаз надевай. Или в доме у Вороны. Такая бабка вредная, никому доброго слова не скажет, всех облает, что дворняга какая. Как стенка у печки обвалилась, она мужиков соседских подрядила на ремонт, да всё пилила их, пилила, так они по злобе-то в стенку два яйца сырых замуровали. Яйца скоренько протухли, да как завоняли... Она потом по всей деревне за мужиками бегала, чтоб те шкоду свою исправили.

— Исправили? — полюбопытствовала Сима, представляя эти картинки из деревенской жизни.

— А куда им деваться? За пол-литра и исправили, — ответила Валюшка. — Сейчас мы с тобой, Симфёдоровна, баночки по углам расставим, да запашок тот и изведём.

К Валюшке быстро привыкли и Сима, и Серёжа, и в квартире стало как-то светлее. Она прибегала по утрам с сумкой продуктов, скрупулезно отчитываясь Симе за каждую потраченную копейку, жалуясь на очереди и дороговизну, варила Сергею и Симе кашу: " Сегодня у нас манночка, хороша кашка да мала чашка" и провожала Симу.

Целыми днями она мыла, чистила, стирала, готовила, и всё делала легко, напевая и пританцовывая, словно и не уставала. Дождавшись Симу с работы, так же весело убегала на дежурство в больницу. Вечером Сергей встречал Симу сытым, ухоженным, в свежей футболке, без пролежней и опрелостей. Сергей на удивление быстро нашёл общий язык с Валюшкой. Сима и представить не могла, о чём они беседуют в перерывах между хлопотами Валюшки по дому. Серёжа даже скучал, когда она уходила на работу, и часто, шутя, приговаривал: " Если бы у меня была ещё одна жизнь, обязательно женился бы на пейзанке — жил бы в деревне, пас коров и печку топил«.

О том, что случилось в Одессе перед аварией, они так и не поговорили. Несколько раз Сима пыталась начать разговор, но Сергей сразу мрачнел и отмахивался: «Какое это теперь имеет значение?..»

Егор смастерил подставку для чтение, похожую на пюпитр, и Сима стала приносить из библиотеки книги из новых поступлений и свежие журналы. Боли постепенно уменьшались, и к Симиному облегчению Сергей отказался от морфия, и, как ей показалось, без особых усилий. Но это было не так: в душе сына шла тяжёлая работа, почти борьба, которую он вёл ежедневно и ежечасно, сражаясь с собой и своей бедой.

Сергей читал много, жадно, и вечерами, после того, как Сима кормила сына ужином и мыла посуду, они обсуждали прочитанное, иногда спорили, иногда их мнения совпадали, и тогда они делились впечатлениями, переживая вместе с героями.

— Я понял, мама, — объяснял он, сжимая Симину руку. — Самая большая болезнь человек — это зависимость. Зависимость может быть любой — от окружающих, от обстоятельств, от своего состояния, от общественного мнения, от наркотиков. Пока ты зависим — ты не просто несвободен, ты болен. И только освободившись от зависимости, ты по-настоящему выздоравливаешь. И неважно, как у тебя функционируют те или иные части тела. Ты живёшь внутренне здоровым человеком. Если не победил зависимость — ты инвалид, ты уже полутруп.

— От дурных привычек — это неплохо, — заметила Сима. — Но так человек может далеко зайти: освободить себя от «химеры» под названием совесть, как говорили фашисты, от честности, порядочности, ответственности... И потом, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя.

— Вооот, — прервал её Сергей. — Вот в этом-то и есть главный фокус: в каком обществе ты живешь, какие там моральные принципы, классическое «что такое хорошо и что такое плохо». И вписываешься ли ты в принятую в твоём обществе систему координат. А если нет? Подстроиться, выпасть, мимикрировать, забыться или все-таки рвануть за красные флажки? Где ты сам, этот крошечный «иксик» на межпланетарном графике?

— Какой ты у меня умный вырос, «крошка сын», — поцеловала Сергея в лоб Сима.

— Вообще-то, это не я у тебя такой умный. Мне Хьюберт Селби помог.

Сергей протянул Симе книгу с заглавием на обложке " Requiem for a dream«.

— «Реквием по мечте», — перевёл Сергей.

— Откуда это у тебя? — привычно сжалась Сима.

— Валюшка принесла, — признался Сергей. — Читайте, говорит, Сергей Сергеевич, Вы эти буквы наверняка знаете.

— Валюшка? Откуда? — изумилась Сима.

— Ты даже не представляешь, в какую особую больницу её тётя устроила, в «Свердловку» на Крестовском, -покачал головой Сергей. —Там пайки, льготы, добавки, слуги народа и иностранцы. Какой-то больной при выписке забыл.

— Только этого нам не хватало, — охнула Сима.

— У неё в школе уроки английского немецким заменили — англичанка сбежала, а с немецким и колхозный сторож справлялся, он после войны в Германии на сверхсрочной три года служил, знал «хенде хох, нихт шиссен, аршлох и ауф видерзеен, майне кляйне», — поделился Сергей Валюшкиными воспоминаниями.

— Нескучно там у них, — не удержалась Сима.

— Я же говорю, жениться надо на пейзанке, — удовлетворённо заключил Сергей. — Тут тебе и компот, и свежие подштанники, и сомнительная иностранная литература в оригинале без лишних вопросов.

— Как ты думаешь, у меня есть зависимость? — задумалась Сима.

— Мам, ты только не обижайся, ладно? — взгляд сына потеплел. — Есть: страх. Ты боишься всего и постоянно. У тебя настоящая привязанность к чувству страха. Ты боишься любить, боишься дружить, не можешь доверять и создавать близкие отношения, ждешь всё время беды и предательства, в тебе живёт-поживает извечный беспричинный страх и постоянное чувство вины. Я иногда думаю, что это что-то генетическое...

— Не может быть, — расстроилась Сима.

— Может, мамочка, может, — теперь уже Сергей поцеловал Симе руку. — Ты так свыклась с этой зависимостью, что её не чувствуешь. Попробуй объяснить себе, что самое страшное в твоей жизни уже случилось, Бабайку мы прогнали, и бояться больше нечего. Не надо смотреть на жизнь, как на постоянный источник страха и бед.

— Легко сказать, — улыбнулась Сима.

— А ты попробуй, — улыбнулся в ответ Сергей.- Тебе понравится.

Позже, когда уже Сергей уснул, Сима, поправляя у него одеяло, подняла упавшие под кровать листки бумаги, исписанные летящим, с сильным наклоном вправо, почерком сына. Это была его новая пьеса «На красный свет».

Сима достала со шкафа пишущую машинку, протерла клавиши, заменила ленту и отнесла в комнату Сергея.