Про Симу. Часть 25 из 28

А однажды Сима села на электричку и поехала в Сестрорецк, в Дубки. C залива дул ветер, совсем не солёный, но тёплый и влажный. Низко летящие чайки возмущённо хлопали крыльями в безуспешных попытках выхватить из воды зазевавшуюся рыбу, июльский день клонился к закату, немногочисленные отдыхающие собирали подстилки и сумки, звеня пустыми бутылками, подгоняя бегающих с радостными визгами по прогревшейся за день воде детей, не успевших вдоволь накупаться и наиграться. Где-то сейчас плещется в Чёрном море Машенька...

Сима опустилась на песок и впервые решилась спросить себя, так ли она была права, лишив Игоря сына, Сергея отца. У них могла бы быть нормальная семья — Игорь развёлся бы, женился на ней, они бы уехали к новому месту службы, неважно, куда. Сергей скорей всего стал бы моряком, как отец, и не было бы никакой Наташи, суда, Долиных, этой пьесы, повесток и вечного страха. Были бы другие заботы, волнения — оба в море, муж и сын, тревоги, учения, дальние походы, — но не было бы страха, липкого, душного, мешающего дышать, думать, жить... Наверное, так было бы лучше, но как же Машенька? Представить жизнь без внучки было невозможно... Что она сделала неправильно, что упустила, где ошиблась...

Или это и есть судьба, неумолимая и непреклонная, и не на кого пенять, а надо собраться и идти дальше, пока хватит сил, и сердце бьётся, и ноги носят, пока она нужна сыну... Как пел Высоцкий магнитофонным голосом в комнате у Сергея, когда он в прошлом году приходил передохнуть после бессмысленных походов в поисках работы:

Куда ни втисну душу я, куда себя ни дену,

За мною пёс — Судьба моя, беспомощна, больна.

Я гнал её каменьями, но жмётся пёс к колену —

Глядит, глаза навыкате, и с языка — слюна.

И что есть судьба? Сценарий, написанный не тобой, поставленный невидимым режиссером, ты лишь играешь роль, не в силах изменить ни одной сцены? И спорить с ней всё равно, что плевать против ветра? Можно, конечно, попытаться, но, похоже, твоё от тебя не уйдет, взыщется ещё и с процентами, словно высоко-высоко сидит пресловутый Фатум, дёргает за верёвочки и ехидно смеётся, глядя, как ты барахтаешься: «Не дёргайся, это твоё, а вот это -нет! » И надо просто жить в ожидании, что судьба сжалится над тобой и превратит тыкву в карету, мышей — в лошадей, крысу в кучера?

Или это обычное малодушие — выдавать свои ошибки за превратности судьбы, которая на самом деле есть сочетание характера и обстоятельств вкупе с случайностями?

Эти случайности... Сколько раз её жизнь могла сложиться по-другому: она могла не встретить Сергея, если бы чуть позже вышла из Академии художеств, не уехать из Либавы, опоздав на единственный поезд, которому удалось вырваться из горящего города, не получить вызов в Ленинград, не дождавшись звонка от Бэллы Петровны на переговорном, не познакомиться с Игорем, задержавшись на работе или в очереди в магазине, куда она поленилась зайти. И самое страшное — остаться в Одессе и сгинуть в чёрной бездонной яме у Люстдорфской дороги.

Сима сидела на остывающем песке не в силах заставить себя подняться, глядя, как исчезает в сумерках еще один неспокойный день, рискуя опоздать на последний автобус, в надежде, что повезёт с частником, и она сможет добраться до города.

* * ** * ** * ** * **

Алёна ждала её на лестничных ступеньках у дверей Симиной квартиры, придерживая ногой туго набитый мешок. Сима узнала рюкзак, с которым Сергей ездил на картошку. Из плохо завязанной горловины, словно мыши из мышеловки, на свободу рвались и ползли вниз по ступенькам рубашки сына, его зимняя куртка, давно не мытые кроссовки с завязанными шнурками.

— Алёна, почему ты здесь? Что-то случилось с Сергеем? Где Машенька? Вы уже вернулись? — У Симы закружилась голова, и она схватилась за перила, чтобы не упасть.

Алёна встала, и лишившийся опоры рюкзак тяжело покатился вниз, лениво считая ступеньки до следующего пролёта. Алёна равнодушно проводила его взглядом и подняла на Симу красные, опухшие глаза.

— Мы с Машей вернулись, — спокойно ответила Алёна. — А Серёжа... а Ваш сын — нет. Я не знаю, где он, не хочу об этом знать и не хочу его больше никогда видеть. Здесь его вещи, о разводе его известят.

— Ты можешь мне объяснить, что произошло? Что он сделал? — Сима почувствовала, как у неё предательски подкосились ноги, и она испугалась, что сейчас упадёт прямо здесь, на лестнице, и уже никогда не встанет.

— Я могу Вам рассказать, — Алёна скривила губы в улыбке, больше похожей на гримасу.- Но не уверена, что Вам понравится.

Она начала говорить, почти неслышно, шёпотом, сдерживая горечь, постепенно повышая голос, срываясь на крик, забыв, что она — хорошо воспитанная девочка из приличной семьи, превращаясь на глазах в простую деревенскую бабу, которую унизили, обидели, предали.

Сразу по приезду, на вокзале, их подхватила разбитная одесситка Кристина, пообещав две уютные комнатки в отдельной пристройке на Двенадцатой станции Большого фонтана, в пяти минутах от пляжа, с выходом в общий двор с летней кухней и большим столом в тени развесистой шелковицы. Всего по три рубля в день.

Они долго ехали на трамвае с опущенными окнами, подставив лица свежему ветру, вдыхая пьянящий воздух самого синего Чёрного моря.

Кристина не обманула, и Серёжа с радостью вручил ей девяносто рублей за месяц вперёд. Это их и спасло, потому что почти все остальные деньги он пропил.

Это случилось на второй день: еще с утра он был таким, как всегда, легким, весёлым, беспечно-смешливым — успел искупаться до завтрака с дочкой в безмятежном утреннем море, с удовольствием выпил чаю с остатками дорожных припасов, выпросил у Кристины большую корзину и, посадив Машу на шею, отправился с Алёной на Привоз.

На базаре яростно торговался с языкатыми продавщицами, мгновенно скопировав их манеру общаться, и, если бы не классическая ленинградская бледность, его можно было запросто принять за одессита: «Мадам, скажите честно, за эти деньги Ваши помидоры сами дойдут до дома? Дама, чем вы кормите своих курей? Почему интересуюсь? Я тоже хочу так похудеть! Мадемуазель, Ваша корова случайно не попадала под дождь без зонтика? Шо-то в её молоке многовато воды. И вообще, я волнуюсь за её здоровье, Вы уже знаете, как лечат у парнокопытных ОРЗ? », пробовал без стеснения всё, что можно было попробовать, отмахиваясь от Алёны, в страхе дёргающую его за рукав: «Это же немытое», и довёл до тихой истерики гадалку в цыганском платке с экзотическим именем Аза Абрамовна, промышлявшую нехитром ремеслом за мзду малую в пользу местных блюстителей порядка, обрушивая поток слабо связанных между собой слов на доверчивых курортниц, прибывших всеми видами транспорта из северных регионов необъятной Родины и страждущих устроить личную жизнь без отрыва от очередного отпуска.

Сергей уселся напротив Азы Абрамовны на перевёрнутом ящике, пахнувшем чем-то сладко-фруктовым и служившим стулом для клиентов, и потребовал у гадалки поделиться видами на урожай озимых, а конкретно, морозоустойчивого гибрида ржи и пшеницы под названием тритикале, на западе Белоруссии. Покритиковав гадалку за сельскохозяйственную близорукость, Сергей заявил, что за свой законный рубль желает знать, угрожает ли человечеству вулкан Ньирагонго в Заире и когда атомоход «Арктика» достигнет Северного полюса.

Он тщательно перебирал надутые помидоры, выстроенные египетской пирамидой на деревянных прилавках, щупал упругие бока синеньких, более известные жителям Ленинграда как баклажаны, зачем-то нюхал огурцы в частых пупырышках, жонглировал молодой картошкой, повесил на ушки Машеньке серёжки из черешен-близняшек и церемонно вручил Алёне букет из душистого укропа и невиданной кудрявой петрушки. Потом они ели варёную кукурузу, щедро сдобренную крупной солью размером с охотничью картечь, и пили холодный квас из щербатых кружек.

Напоследок, окинув довольным взглядом набитую крымскими дарами корзину, Сергей поправил воинственно торчащие стебли лука-порея, зачерпнул полную горсть черешни цвета горького шоколада, сделал дочке «козу», по-барски выдал жене синенькую пятирублёвку на такси, сказал, чтобы не ждали до ужина, и походкой очень свободного человека направился в сторону невзрачного ларька с надписью «Горсправка».

Ночью Алёну разбудила Машенька, попросившаяся в туалет. Выйдя во двор, чтобы вынести горшок, Алёна обнаружила мужа, безмятежно спящего в одном пляжном шлёпанце под шелковицей на обеденном столе. Бывшая ещё утром белоснежной футболка, благодаря спелым ягодам, напоминала незаконченную картину работающего в стиле ташизма художника, когда цветовая гамма уже определилась, но замысел картины ещё не ясен.

Непривычный храп, вырывавшийся из груди Сергея, густо удобрял воздух алкогольными парами явно не благородного происхождения. Алёне стало смешно —она никогда не видела мужа пьяным. Смущенно посмеивался весь день и Сергей, с трудом отходя от необычного для себя состояния. Сказал, что нашёл каких-то давних знакомых Симы по жизни в Одессе и не мог отказаться.

Но через день он опять пришёл пьяным, а потом снова и снова. Алёне было уже не до смеха, она пыталась поговорить с мужем, но он отмахивался, а по вечерам снова исчезал и возвращался, едва волоча ноги. Она закатила скандал, Сергей рассердился и ушёл, хлопнув дверью. Целыми днями на пляже, глядя на абсолютно счастливую дочку, убегающую с радостным визгом от шипящих волн, кусающих её за розовые пятачки, Алёна пыталась понять, что происходит с мужем и что это за знакомые такие у Серафимы Фёдоровны, что спаивают мужа. И прикидывала, удастся ли прожить до конца месяца на оставшиеся пятнадцать рублей.

Терпение Алёны лопнуло, когда, выйдя ранним утром из своей комнаты, она обнаружила мужа на привычном месте на столе, а привалившись к его спине, сладко посапывала Кристина. Пышная розовая грудь её, вырвавшись на свободу из тесного халатика, лежала рядом, а правая рука по-хозяйски обнимала Сергея.

Пошарив в карманах брюк мужа, она обнаружила две скомканных купюры по десять рублей и квитанцию из Горсправки.

Билетов на поезд в кассе на вокзале не было на ближайшие две недели. Пожилая проводница экспресса «Одесса-Ленинград» пожалела молодую женщину с перевёрнутым лицом и маленьким ребёнком и за двадцать рублей пустила их в служебное купе на верхнюю полку, объяснив начальнику поезда, что везёт племянницу. В дороге проводница кормила их варёной картошкой с помидорами и малосольными огурцами, купленными на станциях у юрких бабушек, поила крепко заваренным чаем и утешала рассказами из собственного опыта с неизменным сюжетом: «Все они козлы». Машенька не выпускала из рук круг с божьими коровками и плакала: она хотела на море и к папе.

 

— Это Вы во всём виноваты, Серафима Фёдоровна, — неожиданно спокойно и от этого ещё более обидно бросила в лицо Симе невестка, решившая внезапно, что поняла, кто есть настоящий виновник её бед.

— Но почему я? — вспыхнула Сима.

— Вы его плохо воспитали, — вынесла приговор Алёна и побежала по ступенькам вниз по лестнице, зло наступая на разбросанные вещи Сергея.

 

«Серёжа, её Серёжа, пьяный, грубый, с малознакомой женщиной...» — она пыталась осознать услышанное, но в голове не укладывалось. — «Не подменили же его в самом деле, »- думала Сима, наливая воду в тазик и щедро посыпая стиральным порошком собранные в парадной вещи сына. " Он сказал Алёне что-то про моих знакомых. Но я никогда не называла никаких имён. Кого мог встретить Сергей? Даже если бы и были знакомые, то алкоголиков среди них не было точно. Или? " Сима похолодела. Неужели он узнал то, что она столько лет скрывала от него, и это совершенно выбило его из колеи? Но как? От кого? Откуда?

Сима вытряхнула на пол крошки из пустого рюкзака. На пол упала мятая бумажка — квитанция из Горсправки.

Сима подняла серый листочек, на котором аккуратным почерком профессионального писаря было написано: Миркин Йосиф Лазаревич, 1901 года рождения, прописан: Одесса, улица Белинского, 4 квартира 8. Миркина Любовь Николаевна, 1903 года рождения, прописана там же. И телефон.

Сима ворочалась в постели, не сомкнув глаз: нитроглицерин не помогал, в груди давило и жгло, сердце гулко стучало где-то в горле, мешая дышать, не давая уснуть. Свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, выдавал наступившее утро, на улице раздавался ритмичный шорох метлы, гуляющей по асфальту: шух-шух, шух-шух, шух-шух. Потом проползла поливальная машина, умывая асфальт. Булькающие струи разлетались в стороны, разгоняя зазевавшихся воробьёв, наполняя водой каждую ямку на тротуаре.

" Позвони, пожалуйста, позвони«, — мысленно просила сына Сима, прислушиваясь в надежде к упорно молчавшему телефону.- «Мне надо обязательно с тобой поговорить, всё объяснить, ты поймешь, я хотела, как лучше, как лучше для тебя... И да, я виновата, Алёна права, это я во всём виновата...»

 

Сергей позвонил ближе к ночи. Длинный междугородний звонок звучал нетерпеливо и нервно, с трудом выбираясь из наскоро склеенного телефонного плена. Сима скорее догадалась, чем услышала его придушенный писк — она заставила себя съесть бутерброд и едва не пропустила звонок сына из-за фыркающего на плите чайника.

— Мама, — голос Сергея с трудом пробивался через треск и свист на линии. — Я буду завтра, мы тут со знакомыми ребятами на машине едем. Им в Мурманск, они меня забросят по дороге.

— Серёжа, Серёжа, — почти закричала Сима. — Ко мне приходила Алёна, что у вас случилось?

— Потом, всё потом, мам, — перебил её Сергей. — Поговорим, когда приеду, мы уже под Псковом. Ты нам сделай что-нибудь поесть, мы голодные, как волки.

В трубке что-то зашипело, скрипнуло, и наступила тишина.

— Серёжа, я тебе всё объясню — прошептала в пустоту Сима и вспомнила, что забыла забрать из прачечной постельное бельё. Надо поменять постель в комнате сына к приезду.

С утра пораньше Сима, стараясь не накручивать себя ещё больше, сходила на рынок, купила килограмм тонкошкурых перцев, из размороженного куска припасенной говядины накрутила фарш, сразившись с тяжелой непослушной мясорубкой, норовившей соскочить с края стола, где она страдала на привычном месте, прикрученная Сергеем, как казалось, навечно, смешала мясо с луком и полусваренным рисом, плотно набила бледно-зеленые тушки, уложила их стройными рядами в широкую плоскую кастрюлю, залила соусом из сметаны и нарезанных аккуратными кружками помидор, густо посыпала укропом и петрушкой, раздавила две дольки чеснока, добавила в пустое пространство картошку, посолила, поперчила, кинула лавровый лист, поставила на плиту и, выставив самый маленький огонь на большой конфорке, побежала в прачечную, прикинув, что сможет обернуться минут за сорок и фаршированные перцы как раз успеют протушиться.

Ей повезло, очереди в прачечной не было, и можно было ещё вполне успеть спечь шарлотку- яблочный пирог по классическому рецепту: пять яиц, стакан муки, стакан сахара и три зеленых яблока. Сима посчитала в уме: «Вчера вечером были у Пскова, это километров триста, часов пять пути, ночью они, наверное, спали, значит к обеду должны быть. Успею! »

Пакет с чистым бельем, обернутым в серую бумагу, был неудобным и тяжелым, а тонкая въедливая верёвка больно впивалась в ладонь. Сима толкнула массивную дверь парадной и столкнулась с участковым.

— Послушайте, — взорвалась Сима, переложив пакет в другую руку. — Ну, что Вы ходите без толку? Я же Вам сказала, что мой сын здесь давно не живёт. И я не знаю, где он.

— Здравствуйте, Серафима Федоровна, — милиционер придержал дверь. — Я знаю, где Ваш сын. Он в больнице. Их машина столкнулась с грузовиком на самом въезде в город. Сообщили по месту прописки.

Сима разжала пальцы, и белоснежные простыни, пододеяльники и наволочки, разрывая бумагу, выскользнули из-под верёвки, плюхнулись на пыльный асфальт и разлетелись ранеными птицами. Участковый нагнулся и собрал рассыпавшееся бельё.

— Дайте мне ключи, — милиционер протянул руку. — Я отнесу вещи в квартиру и отвезу Вас в Джанелидзе.

— Куда? — автоматически переспросила Сима.

— Институт скорой помощи, — объяснил участковый. — Это хорошая больница.

— Там перцы, фаршированные, — Сима удивилась себе, что в такую минуту думает о стоящей на плите еде.- Со сметаной. Как бы пожара не было.

— Я выключу, не переживайте, — пообещал милиционер.

— Он будет жить? — решилась спросить Сима.

— Не знаю, — покачал головой участковый. — Я не врач. И не Бог.

 

Больница была на самом деле хорошей — длинные светлые коридоры, намытые до зеркального блеска полы, бесшумно скользящие в вязком больничном воздухе, как в невесомости, санитарки, предупредительные медсестры с профессионально-скорбными лицами: «Надо же, такой молодой, его в операционной уже шестой час собирают... Ужасная авария, шофёр заснул и на полном входу въехал под гружёный цементом самосвал. Водитель и пассажир спереди сразу насмерть, автогеном вырезали. Вашему повезло, он на заднем сидении спал». Хорошие медсестры, добрые... повезло, говорят. И врачи, наверное, хорошие. Хорошие, но не Боги...

Смертельно уставший хирург опустился на кресло рядом с Симой и, прикрыв глаза, перечислил, как послушный ученик на уроке: " Множественные переломы костей таза, нижняя параплегия — потеря функций туловища, ног, тазовых функций, возникшая в результате повреждения грудных, поясничных и крестцовых сегментов спинного мозга, разрыв печени, разрыв селезёнки, перфорация мочевого пузыря. Черепно-мозговых травм нет, сердце пока справляется. Будем надеяться«.

 

И потянулись дни, превратившиеся для Симы в одну сплошную черную ночь — гробовая тишина реанимации, где слышны лишь тяжелое дыхание измученных болью и страданием людей да писк подключённых аппаратов, бесконечные капельницы с ползущей по трубкам жидкостью, озабоченные врачи, и снова операции, редкие минуты надежды и многие часы отчаяния.

«Только бы выдержал, только бы выдержал», — молила и молилась Сима, глядя на лицо сына — мраморно-белое, осунувшееся, с голубой пульсирующей жилкой на виске, сухими, запекшимися губами и черными кругами под глазами. Ей разрешили оставаться с Сергеем на ночь, и Сима, откинувшись на спинку неудобного потёртого кресла, вытянув отёкшие ноги, пыталась немного поспать, чтобы хоть ненадолго избавиться от пожирающего изнутри, клетку за клеткой, сантиметр за сантиметром страха за жизнь сына. Но едва она закрывала глаза, как многотонное чудовище, злобно фыркая и рыча, обрушивало свою смертельную тяжесть на перепуганный «Москвич», где спал её сын, превращая беспомощную коробчонку в груду искорёженного металла.

Сима испуганно просыпалась и трогала сына за руку — теплая, живая... Господи, какими же мелкими и пустыми казались прежние сомнения, ненужные тайны, переживания по сравнению с тем, что сейчас сын, закованный в гипсовый плен, устремив в никуда невидящий взгляд, лежит неподвижно у самого края... Только бы выдержал, только бы выдержал...

В конце сентября Сергея перевели в общую палату, к ноябрьским выписали домой.

— На войне и не такие ранения бывали, — попытался неуклюже утешить Симу Егор, помогая санитарам поднимать по лестнице носилки.

— Прорвёмся, дядя Егор, — Сергей невесело усмехнулся. — Хоть не стреляют.