Про Симу. Часть 24 из 28

Светлый июньский вечер, — к этому капризу природы так и не смогла привыкнуть Сима за долгие годы жизни в Ленинграде, — нехотя опускался на внушительную колоннаду собора, ставшему давным-давно Музеем истории религии и атеизма, стирая, как на плохо проявленной фотографии, фигурки детей, бегающих с радостными криками за упитанными голубями, слетающимися в скверик перед собором на сытный ужин, обосновавшихся на скамейках взрослых, любующихся с умилением картинкой счастливого детства, и ретушируя кусты роз, увешанные первыми в этом году нежными бутонами, обещавшими превратиться совсем скоро в благоухающее разноцветье лета.

Сима присела на свободную скамейку, откинулась на свежевыкрашенную деревянную спинку, вдохнула прозрачный воздух просыпающегося после долгих холодов города и увидела Нину Григорьевну — та шла от перехода через Невский проспект у станции метро «Канал Грибоедова», осторожно ступая по тротуару, как по минному полю и ежесекундно оглядываясь, словно играла в их шпионов и наших разведчиков. Несмотря на теплый вечер, Долина была одета в тёмный плащ, а пол-лица закрывали солнечные очки.

«Штирлиц увидел, что пастор Шлаг совсем не умеет ходить на лыжах», — не к месту вспомнила Сима любимый сериал. Совсем не месту — не было ни лыж, ни снега, была таинственная Нина Григорьевна и зябкое чувство тревоги, сжавшее сердце скользким ужом. Затылок заломило пугающе привычно и перед глазами заметались суетливые мухи.

— Чудесные розы, — забыв поздороваться, сказала Нина Григорьевна и прочитала -

«Господи! Ты видишь, я устала,

Воскресать, и умирать, и жить.

Всё возьми, но этой розы алой,

Дай мне свежесть снова ощутить».

— Анна Андреевна, — Сима поправила выпавшую из узла на затылке прядь.

— Ахматова, — согласно кивнула Долина и, порывшись в сумке, щёлкнула зажигалкой, но не закурила и снова спрятала блестящий квадратик. — Вы знаете, Серафима Фёдоровна, летом сорок второго здесь был огород. Готовились пережить вторую блокадную зиму. Маме на радио по карточкам выдали рассаду — капусту, морковь, укроп. Мы с сестрой-близняшкой бегали караулить наш урожай, переживали, что украдут. Ничего не боялись — ни воров, ни бомб, ни обстрелов. Сирена завоет, мы прямо между грядкам в мокрую землю плюхались. Верили, что с нами ничего не случится. Потом сестра погибла, вон там, прямо у Дома книги, на моих глазах, шальной снаряд прилетел. Лежала, голова в крови, а в руке пучок укропа. Он так пах... так по-довоенному... Тогда не боялась, а сейчас боюсь, не за себя — за Алёну и Машеньку. Вышлют их из Ленинграда в лучшем случае...

— Нина Григорьевна, — не сдержалась Сима, — Вы можете мне наконец-то рассказать, что случилось!

— Могу, — охотно согласилась Долина и все-таки закурила. — Вчера прилетел Игорь Владимирович.

Сима не сразу сообразила, что Игорь Владимирович — это Долин-старший, который всегда был для Симы фигурой скорее мифической, чем реальным человеком. Она и видела его единственный раз на свадьбе сына.

— Он иногда выполняет незначительные поручения от определённых людей из нашего посольства, — продолжила Нина Григорьевна. — Таких, знаете-ли, невзрачных, сереньких, с тихим голосом, но которым нельзя отказать. Что-то привезти сюда, передать, занести в здание на Литейном. Один раз скажешь: «Нет», и будешь всю оставшуюся жизнь писать заметки в многотиражку санэпидстанции в Жмеринке.

— Ваш муж работает в КГБ? — похолодела Сима.

— Я же Вам сказала, что он изредка выполняет небольшие поручения, — в тоне Долиной зазвучали нотки раздражения. — В этот раз он привёз последний номер «Посева», такого эмигрантского издания, по обыкновению с махровой антисоветчиной. Журнал лежит у нас дома, но завтра-послезавтра Игорь должен отнести его по назначению, и тогда это только вопрос времени, когда они возьмутся за Сергея.

— За Сергея? — повторила Сима и повысила голос. — А при чём тут Сергей?

— Тише, не кричите, — Долина испуганно оглянулась. — Там напечатана пьеса Вашего сына «Молодёжная статья» с прелестной аннотацией: «молодой талантливый драматург своей первой пьесой протестует против несправедливости постсталинского режима в России и декларирует активную гражданскую позицию». Как Вам Ваш сын в образе борца за светлое будущее, свободное от кровавого коммунистического режима?

— Это срок? — прошептала Сима побелевшими губами. — Ведь у него уже есть судимость.

— Статья 70 УК РСФСР — Антисоветская агитация и пропаганда, до семи лет или ссылка до пяти лет. — Долина потушила сигарету о край скамейки. — И, как Вы понимаете, полный запрет на профессию. У Вас сохранился телефон адвоката?

— Он не мог, он не мог этого сделать, — не ответила на вопрос Долиной Сима.

— Это не играет никакой роли, — Нина Григорьевна опять открыла пачку сигарет. — Он-автор, и рикошет по всем — по мне, Игорю, Алёне. Поэтому я бы хотела, чтобы наши дети расстались, даже развелись, это поможет вывести из под удара хотя бы Алёну с Машенькой.

— Они уезжают через две недели в Одессу, Машенька с зимы мечтает купаться в теплом море, с мамой, папой, я уже ей и круг надувной купила, в божьих коровках, — Сима не могла поверить, что это опять происходит с ней.

— В божьих коровках? — Долина помолчала. — Пусть божьи коровки летят на юг. Сделаем так: журнал останется у нас до следующего приезда Игоря Владимировича, рискнём, спишем на рассеянность творческой личности. Месяц-два у нас есть, если другими путями не вскроется. Поговорим с детьми после возвращения из отпуска.

— Нина Григорьевна, — не могла прийти в себя Сима. — Неужели ничего нельзя сделать.

— Можно, молиться, — Долина встала со скамейки. — И я бы хотела, чтобы после развода Ваш сын вернул нашу фамилию.

Повестку принёс участковый — тот же рыжеволосый милиционер, который приходил когда-то бороться с Высоцким. За прошедшие годы у него прибавилось веснушек, звёздочек на погонах и растительности на лице. И голос погрубел. Позвонил в дверь ровно в день отъезда Серёжи в отпуск.

 

— Мой сын здесь не живёт, прописан, но давно не живёт, я не имею понятия, где он, — Сима с трудом сдерживала клокочущую в душе ненависть. Она ненавидела себя за ложь, милиционера за серый картонный квадратик в его руке, Долину за бессонные ночи после разговора у Казанского собора, отрывной календарь в прихожей за цифру тринадцать на сегодняшнем листке, зарядивший с вечера нудный дождь за барабанный стук в виске, соседскую кошку за мерзкую лужу в парадной на коврике перед дверью в Симину квартиру. — Я с ним в ссоре и не общаюсь.

— Гражданка Спивак, — продолжал уговаривать Симу участковый. — Вы же умная, образованная женщина. Они его всё равно найдут, лучше пусть сам придёт, глядишь, с ним побеседуют и отпустят.

— Вы меня не слышите, — стояла на своём Сима. — Повторяю ещё раз: я-не-знаю-где-он! Точка. Оставьте меня в покое! И повестку Вашу я не возьму!

— Хорошо, — сдался милиционер, уставший от бессмысленной перепалки, и спрятал злополучную бумажку в папку. — Но Вы же понимаете, что они от Вашего сына не отстанут. В его интересах не скрываться.

— Прощайте, молодой человек, — Сима захлопнула дверь с такой силой, что висевший на стене телефон упал на пол и раскололся, обнажив проволочные внутренности.

Сима посмотрела на часы и, забыв сменить домашние тапочки на босоножки, бросилась ловить такси на Витебский вокзал. До отхода поезда на Одессу оставалось полтора часа, но Сима была уверена, что организованная Алёна будет на месте как минимум за час.

Вагоны на посадку ещё не подали, и особо дисциплинированные пассажиры, приехавшие сильно заранее, томились в переполненном здании вокзала. Сима побежала по рядам деревянных кресел, стараясь не споткнуться о баррикады из чемоданов, рюкзаков, дорожных сумок и разновеликих пакетов.

— Бабушка Сима приехала, — закричала Машенька и радостно запрыгала на месте внутри надувного круга, который она крепко держала маленькими ручками. — Мне папа уже круг надул! А ещё у меня новая панамка и сандалики розовые. Мы едем купаться.

— Серафима Фёдоровна, — оторвавшись от журнала «Огонёк», Алёна подняла удивлённые глаза на взмыленную Симу в домашних шлёпанцах. — У Вас что-то случилось? Почему Вы здесь?

— Всё в порядке, всё в совершенном порядке, — Сима перевела дух, радуясь, что быстро нашла своих. — Решила Вас проводить, я же целый месяц Марию Сергеевну не увижу.

— А папа пошёл в буфет за лимонадом, сладеньким, с Буратино, — не умолкала Машенька, — мне очень пить хочется.

— Может быть, тебе и мороженого хочется? — улыбнулась Сима внучке.

— Хочется-хочется, крем-брюле! — захлопала в ладоши малышка, и божьи коровки упали на пол.

— Сейчас принесу, — обрадовала внучку Сима и побежала в буфет.

Они сели за единственный свободный столик. Сергей поставил на стол бутылки с весёлым длинноносым человечком и достал пачку сигарет «Интер». Сима удивилась, она и не знала, что сын курит. Наверное, начал не так давно: Сергей затянулся неумело и сразу выдохнул серый дым.

Он выслушал Симу молча, будто и не удивившись, что очередные неприятности случились именно тогда, когда казалось, что сложности позади и жизнь налаживается. Он не спорил, не задавал вопросы, не возмущался, лишь сказал:

— Тёща права, пьеса моя, и ответственность тоже моя. Я никуда ничего не посылал, никому текст пьесы не передавал, но, знаешь, мамуля, я совсем не сержусь на того, кто это сделал.

— Но почему, Серёжа, — возмутилась Сима, — этот человек, он подвёл тебя под статью. Надо доказать, что это не ты.

— Во-первых, — спокойно объяснил Сергей, — мне никто не поверит. Им очень удобно — виновный на виду, будет примерно наказан. Я, конечно, не Солженицын и «Молодёжная статья» не «Архипелаг Гулаг», но на безрыбье, как говорится, и Серёга — фигура. А во- вторых, я понимаю этого неизвестного. Я же рискнул рассказать здесь, как это бывает, он решил рассказать там, чтобы в мире знали, в какой интересной стране мы живём.

— Что же теперь с нами будет? — покачала головой Сима.

— Поживём — увидим, — закашлялся Сергей.— У меня к вам с Ниной Григорьевной просьба: не говорите пока ничего Алёне, я сам потом объясню. Пусть девчонки отдохнут спокойно.

Заглушая людской гул, громкоговоритель сообщил о начале посадки на поезд «Ленинград-Одесса». Сергей взял лимонад и поднялся:

— Надо поспешить, а то останутся наши божьи коровки без моря. Через месяц вернёмся, и я сам пойду к ним. Звонить, на всякий случай, не буду, чтобы тебя не мучили. Объясни Долиным. Ты только не плачь, я справлюсь.

* * ** * ** * ** * *

Возвращаться домой после работы Симе совершенно не хотелось: пустая квартира, прохладная даже непривычно жарким для Ленинграда июлем, обречённо молчавший телефон, вновь ставшим единым целым благодаря синей изоленте, но совершенно потерявший голос и реагировавший на редкие звонки слабым писком вылупившегося цыплёнка, и мысли, невыносимые в своей безысходности.

«Надо научиться думать ни о чём», — убеждала себя Сима, запирая на ключ тяжёлую дверь библиотеки. Она давно приучила себя приходить на работу первой, а уходить последней.

Как акын, что вижу, то пою: вот проехал трамвай, лениво постукивая на рельсах. Серёжа, когда был маленьким, боялся ездить на трамвае, ему казалось, что состав непременно сойдёт с колеи и завалится набок посреди улицы. Жаль, что сегодня суббота, надо думать, куда себя деть завтра. Сын не любил воскресенье, называл его «тёщин день» — в этот день Нина Григорьевна устраивала званые обеды, на которых надо было обязательно присутствовать в парадном виде и слушать глубокомысленные дискуссии приглашённых гостей.

Вот из открытой парадной выбежал взъерошенный кот, а за ним не менее взъерошенная хозяйка, пытаясь схватить беглеца за пушистый хвост, поднятый, как транспарант на майской демонстрации. Сима не разрешала завести кота, как ни упрашивал её Сергей. Однажды он притащил домой заморенного котёнка, найденного у мусорного бака, но Сима, стараясь не слушать жалобное нытьё сына, покрасневшие глаза которого слезились от сильнейшей аллергии на шерсть животных, потребовала пристроить несчастного подкидыша в другое место, и Серёжа отнёс его дворнику Егору, а потом долго ходил проведывать, подворовывая из холодильника докторскую колбасу. И горько рыдал, когда кот, превратившейся из полумёртвого заморыша в холёного барина, перестал его узнавать.

У булочной, хохоча и толкаясь, веселились мальчишки лет тринадцати, выхватывая друг у друга свежие бублики, покрытые черными точками подсушенного мака. Серёжа очень любил такие бублики: «Мамочка, купи бубики», — просил он, пытаясь каждый раз затащить её в открытую дверь магазина, из которого до головокружения пахло свежей сдобой.

Плохо получалось у неё быть акыном. Можно попробовать думать о себе, как советовала начальница. Но этого Сима никогда не умела. И что в ней такого интересного? Разве что болячки. Под утро стала чаще просыпаться от давящей боли в груди, вечерами было никак не уснуть — сердце гулко ухало почти в горле, в затылке нестерпимо пекло, словно лежит она на горячих камнях. Днём на работе иной раз так кружилась голова, будто несётся Сима в парке на карусели вместе с весёлыми слониками и лошадками, и перед глазами всё мелькает. Старый участковый терапевт из районной поликлиники уже год как на пенсии, а молоденькая врачиха в кокетливом коротком халатике, накрахмаленном до небесной голубизны, больше пяти минут не разговаривает: стетоскопом ткнёт по-быстрому, черкнёт пару строчек в карточке да рецепт в руку сунет. Дольше в коридоре в ожидании приёма промаешься.

Она впервые пожалела, что у неё нет подруг. Здорово было бы сейчас сходить вместе в Эрмитаж или побродить по Русскому музею, Сима там сто лет не была, а туда из Москвы привезли выставку «Автопортрет в русском и советском искусстве». В газете хвалили. Или посидеть в «лягушатнике» — кафе на Невском, где стены были выкрашены в нежно-салатовый цвет, за что это место и заслужило у ленинградцев своё домашнее прозвище. Там подают кофе-гляссе с трубочками и всегда полно студентов-прогульщиков из пединститута неподалёку. Сима любила слушать их перепалки: «Кто выпил мой кофе? Я не буду за него платить! Я не пачкала твои конспекты, не ври, наверное, твоя собака их облизала! Дашь мне твою кофточку “на понос”, серенькую такую, с белым воротничком? Да не растяну я её, я тебя худее, у меня только грудь большая! Не у всех же прыщики». Или просто пойти в кино — театры закрылись на летние отпуска, а кинотеатры манили афишами, пахнущими свежей типографской краской: в «Авроре» шла «Сладкая женщина» с Натальей Гундаревой, в «Буревестнике» — «Ключ без права передачи», а лучше — в ближайшую к дому «Балтику» — на «Подранки». Но подруг не было, ведь для дружбы нужны искренность и честность, а какая там дружба с Симиными тайнами. Да и после деревянной Сатаней и болтливой Манечки боялась Сима вновь столкнуться с чёрствостью и предательством. Где-то на Дальнем Востоке застряли с пятидесятых годов Миркины, письма от них сначала шли месяцами, а потом и вовсе перестали приходить. Сима даже обрадовалась в глубине души — не надо будет бояться, что Серёжа случайно прочтёт и вновь начнёт пытать её о родных. А год назад умер Равиковский: ей позвонили соседи, сказали, что он оставил записку, кого предупредить в случае его смерти. Нашли смятую бумажку уже после похорон, когда в его комнату заселились новые жильцы.

Про женское одиночество смотреть не хотелось, про старшеклассников тоже, пришлось идти на «Подранки», там и наревелась от души, глядя на разбитую послевоенную Одессу и на беспризорных детей с расстрелянным детством.

Читать тоже не получалось — перед сном Сима листала скучающую на тумбочке «Иностранную литературу» за июнь, несколько раз начинала роман Дорис Лессинг «Лето перед закатом», но сосредоточиться не могла: метания и сомнения Кейт Браун путались с собственными, а мрачные предчувствия душили сильнее, чем грудная жаба.

Пытаясь уснуть, Сима придумала игру: она вспоминала любимые книги и представляла, кто из актёров мог сыграть в фильме по этой книге. Вот, например, «Сага о Форсайтах». Английский вариант, конечно, хорош, а кто бы сыграл у нас? Высокомерный Сомс — Глеб Стриженов, Джолион Форсайт — его брат Олег, красавец Босини — Абдулов, несравненная Ирэн — только Ирина Алфёрова. Наверное, в другой жизни она могла бы стать режиссером. Но другой жизни не предполагалось, и надо было жить в этой.

Симе стали нравиться очереди: прежде она нервничала от одной только мысли, что придётся потерять кучу времени ни на что, стоя в душной человеческой цепочке, похожей на шипящую змею, скользящую по улицами и этажам, карауля добычу — югославские сапоги-меховые шапки-цыплят по рубль семьдесят пять-китайские термосы-чешский хрусталь, и вздрагивающей от резких криков продавцов: " За шапками не занимать, осталось пятьдесят штук! Тридцать седьмой всё, сапоги — только сороковой и сорок первый! Розовые термосы закончились, есть голубые и зелёные! "

Теперь она смиренно переминалась с ноги на ноги, гадая вместе с соседками по долготерпению, достанутся ли ей детские ботиночки, ГДР, с застёжками-бабочками.

Когда становилось совсем невмоготу, Сима шла бродить по городу. Он нравился ей любой — по-весеннему промокший до последнего кирпичика или шуршащий осенними листьями, тающий в серой дымке июньского вечера или укрытый январским снегом, пахнущий морем, обжигающий ветром, солнечный и промозглый, жаркий и стылый, полуденный и полуночный. Нравился нанизывающей облака на острие шпиля Петропавловкой, парящим ангелом Александринского столпа, скованной гранитом Невой, ажурными кружевами решёток и фонарей, устремленным в вечность Медным всадником, убегающим Невским, впечатанным в небо Адмиралтейством, нравился утренним многоголосьем и вечерним шёпотом.

Сима пряталась в тишине Летнего сада и тихонько повторяла вместе с Ахматовой:

Как люблю, как любила глядеть я

На закованные берега,

На балконы, куда столетья

Не ступала ничья нога.

И воистину ты — столица

Для безумных и светлых нас;

Но когда над Невою длится

Тот особенный, чистый час

И проносится ветер майский

Мимо всех надводных колонн,

Ты — как грешник, видящий райский

Перед смертью сладчайший сон...