Про Симу. Часть 23 из 28

Первые три ряда небольшого зала были заняты преподавателями вуза, почётными гостями и «купцами» из ленинградских театров, традиционно собиравшихся на выпускной спектакль, как на ярмарку талантов: кто там сверкнёт в этом году на студенческой сцене, чтобы потом на несколько лет затеряться в массовке столичных и провинциальных театров в надежде вновь увидеть свою фамилию в театральной программке, а не прятаться под шифром «И другие»...

Оглядывая зал в поисках свободного места, Сима увидела торжественную Нину Григорьевну и нарядную Алёну. Сима хотела поздороваться, но услышала, как Долина, показывая кому-то солидному тонкую гармошку программки, гордо сказала: «Драматург — Сергей Долин, наш мальчик! », и ей как-то вдруг расхотелось общаться с родственниками.

Программки Симе не досталось. Одолжив её у соседа в своём пятом ряду, она понадеялась, что тот забудет про неё, как это часто бывает в театре, и Сима сможет унести ценный трофей с собой. Она гладила шершавую бумагу и не верила, что прошло всего шесть лет с того момента, когда казалось, что всё в жизни кончено и для её сына, и для неё, и вот теперь, вместо казавшихся тогда неизбежными передачами в тюрьму, поездками в колонию, ожиданием редких писем и вечного страха за жизнь сына, страха, сковавшего её с первой минуты осознания чудовищности происшедшего, — переполненный зал и радостно-потерянный Серёжа, испуганно выглядывающий из-за занавеса: его бледное лицо высветилось на фоне тяжелой тёмной портьеры, даже издалека было видно, как дрожат его губы: он нашёл её в зале и улыбнулся, она ободряюще улыбнулась в ответ и помахала рукой, и зрители: студенты, родители, знакомые, друзья, волнительный шёпот со всех сторон: " Это не спектакль, это нечто, как вообще допустили, обычно нам на финал классику гонят — Островского там, или Лопе де Вега, а тут... репетировали в полной тайне, это бомба..." Сима поежилась: бомбы, обычно, вещь мало приятная, она отлично помнит! О чём же пьеса её сына под названием «Молодёжная статья»?

Два часа Сима, затаив дыхание, не веря своим ушам и глазам, смотрела, возвращаясь в недавнее прошлое, на сцену: на избитого Серёжу, рыдающую Наташу, друзей-одноклассников, Златопольских, ревущих от ненависти и злости, милиционера, следователя, адвокатов, судью... Не было только мышки, вместо неё на авансцену вышла кошка, лениво перебирая лапками и облизываясь, и замерла вместе с залом в ожидании приговора. Трагичное рядом с комичным, но в зале никто и не думал смеяться, всех поразил парадокс обыденности бытия и драмы героя. В отличие от реальной истории пьеса заканчивалась страшным приговором — десять лет колонии строгого режима.

Когда мальчик, игравший Сергея, под речь судьи, звучавшую из динамиков, единственным светлым пятном уходил в темноту, а остальные актёры превращались в неподвижные фигуры в чёрных балахонах палачей, вдруг остановился и, глядя неподвижным взглядом, бросил прямо в первые ряды грибоедовское: «А судьи кто? », зал взорвался аплодисментами, только первые ряды хранили зловещее молчание.

«Отчислят», — подумала Сима. В груди пойманной птицей забилось сердце, отдаваясь в горле тупым звуком, и закололо в затылке.

Его не отчислили. Как рассказал вездесущий гардеробщик Алёне, а Алёна Сергею, а тот Симе, после страшного скандала на парткоме, где секретарь парторганизации института брызгал слюной и орал о тех, кто порочит советский строй, где председатель профкома чесал в затылке и в десятый раз листал личное дело пятикурсника Сергея Долина (Спивака), где ректор пил валерьянку, а руководитель мастерской, которую заканчивали студенты, занятые в спектакле, пил коньяк и говорил, что искусство должно быть правдивым, ведь это же главный принцип соцреализма — главенствующего направления в культуре страны, традиционно решили не выносить сор из избы — Сергея не тронули, диплом он получил, но приглашение на работу в Пушкинский театр было отозвано.

— Безумству храбрых поём мы песню, — ехидно заметила секретарша в ректорате, принимая у Сергея подписанный обходной лист со штампами всех кафедральных библиотек " Книги сданы«.

— Самое дорогое у человека —это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, — добрым словом вспомнил Сергей школьную учительницу по литературе и роман «Как закалялась сталь».

Слух о спектакле быстро распространился по всему городу: в учебном театре повторять запретили, и тогда участники постановки, втайне от руководителя мастерской, скинулись и сняли замученный сельский клуб где-то в тридцати минутах езды на пригородной электричке с Московского вокзала, директор которого любил выпить и закусить, к тому же его «на раз» убедили бойкие студенты, что «Молодёжная статья» — пьеса о журналисте, написавшем о передовиках производства. Спектакль успели показать три раза, распространяя информацию о нём беспроигрышным способом народного телеграфа, пока на четвёртый раз заинтересовавшийся резко проснувшейся любовью городской молодёжи к сельской местности наряд областной милиции не прекратил это несанкционированное безобразие.

* * ** * ** * ** * ** * *

В сентябре Сима взяла отпуск и переехала в Комарово — там у Долиных была дача, — присматривать за Машенькой. Домработница осталась в городе, где Алёна в нервах и истериках писала диссертацию, Нина Григорьевна работала над новой книгой о Лермонтове, муж её привычно страдал от ужасов капитализма где-то между Италией и Австрией, а Сергей наматывал километры по городу в поисках работы, появляясь изредка в Комарово с сумками дефицита от бабушки Нины. Сима стеснялась таких даров, стараясь обходится товарами из сельской лавки и натуральными продуктами от соседей. Утром они с внучкой лениво завтракали, устроившись вальяжно на большой террасе, греясь в лучах не по осеннему теплого солнца, потом брали корзинки и шли в лес «по глибы», как важно сообщала Машенька, здороваясь с каждым встречным. Грибов было много, и после обеда, вывалив добычу на кухонный стол, Сима сортировала их на неровные горки: побольше — грузди и маслята на засолку, поменьше — белые и подберезовики на маринад, самую маленькую — лисички, пожарить на ужин с картошкой и сметаной. Ароматный грибной дух плыл над посёлком, щекоча ноздри и заставляя пускать слюни соседей и их домашних питомцев от собак и кошек до канареек и хомяков.

Вечерами, под мерный стук привычного дождика, глядя на остывающее за окном небо, Сима читала малышке Чуковского, и Машенька, шевеля пухлыми губками, охотно повторяла за ней:

Муха, Муха-Цокотуха,

Позолоченное брюхо,

Муха по полю пошла,

Муха денежку нашла,

Пошла Муха на базар

И купила самовар!

Самовар был у них тоже, электрический, очередной дефицит от Нины Григорьевны.

Дни текли однообразно, неторопливо, и Сима наслаждалась каждой минутой, проведенной с малышкой, стараясь не думать, что это блаженство скоро закончится, Машеньку заберут Долины, она вернётся на работу и в свою опустевшую квартиру в простуженном городе, в ожидании неминуемой зимы с сырыми дворами, уплывающими в тусклом свете близоруких фонарей серыми улицами, скользкой снежной жижей и одинаковыми днями, умирающими, не успев родиться. Когда Машенька засыпала, свернувшись калачиком и обняв потрепанного плюшевого зайца, Сима открывала тетрадь в чёрном переплёте и начинала свой разговор: «Моя дорогая мамочка, у меня всё хорошо...»

Возвращаться в город решили в первое воскресенье октября — за ними на машине должен был приехать Сергей, но он неожиданно появился к вечеру в субботу: уставший, голодный и, как показалось Симе, не совсем трезвый — он наклонился, чтобы поцеловать её, и в воздухе резко запахло неприятно- дешёвым вином.

— Серёжа, — отшатнулась Сима, — ты пил?

— С ребятами, немного, — Серёжа сел к столу и подвинул к себе тарелку с горячим борщом, — в буфете, пока электричку ждал.

— На вокзале? — ужаснулась Сима. — Ты пил с незнакомыми людьми на вокзале?

— Да, не волнуйся, мам, — улыбнулся Сергей, — замёрз на перроне и зашёл погреться.

— Погрелся, — Сима укоризненно покачала головой. — Хорошо, что Машенька спит и не видит тебя в таком виде.

«Не хватало ещё, чтобы он начал прикладываться к бутылке», — расстроилась Сима, вспомнив, как ворчала Хава, укладывая в кровать Фроима, изрядко выпившего по случаю Пурима:

— Фроим, старый дурак, ты шикор кэ-Лот (пьяный, как Лот), детей стыдно.

— Хава, не говори халоймес ( чепуху), — не соглашался Фроим и оправдывался Талмудом из своего детства в хедере, — Человек обязан опьянеть в Пурим до такой стпени, чтобы не отличать «проклят Аман» от «благославен Мордехай! »

 

— Не переживай, обещаю тебе, что смерть от алкоголизма мне не грозит, — рассмеялся Сергей.

— Ну, что там с работой, как дома? — Сима поставила на огонь чайник и села напротив сына.

— Хреновато, мам, и с работой, и дома, — помрачнел Сергей. — Не берут нигде, театры обхожу. Не все, правда, из отпусков вернулись, но пока пусто-пусто, как в домино. Слышат «Сергей Долин» и сразу скучнеют: «Тот самый? » Был в редакциях пары газет — штат укомплектован. Алёна злится, домработница презирать начала. Говорит: " Сергей Сергеевич, Вы бы хоть мусор вынесли, всё равно весь день ничего не делаете«. Тёща молчит весьма выразительно, словно я фамильное серебро пропил.

— Нина Григорьевна? — удивилась Сима. — Она же такая прогрессивная, Бродского защищала.

— Бродский же не был её зятем, не должен был домой зарплату приносить, — невесело пошутил Сергей.

— Серёжа, — Сима наконец-то решила задать сыну вопрос, который мучил её давно. — Ты не жалеешь? Эта пьеса... Если бы ни она... и потом, на самом деле, тебя ведь не посадили...

— Нет, не жалею, я должен был это сделать, — прервал её сын.

— Кому должен? — спросила Сима, удивившись твёрдости в голосе сына, твёрдости, которую прежде не слышала.

— Себе должен, — ответил Сергей. — Мне повезло, а сколько таких, как я, кого судят по этой «молодёжной статье» ни за что? Ломают жизнь подросткам только потому, что у кого-то папа-мама-дядя сидят повыше. А ведь это они должны служить народу, а не народ им. И потом, даже жалеть лучше о том, что сделал, чем о том, что не сделал. Fais ce que dois, advienne, que pourra — делай, что должен, и будь, что будет.

— У тебя дочь... — Сима не знала, что сказать ещё.

— И поэтому тоже, — снова прервал её Сергей и улыбнулся. — И вообще, почему я не еврей? Уехал бы, как Ленка Гинзбург, и смотрел бы на это всё в бинокль из-за океана!

— Серёжа, — ахнула Сима. — Ты серьёзно?

— Конечно, — обнял её Сергей. — Слышала свежий анекдот: Что такое Малый театр? Это Большой театр, вернувшийся с гастролей. Бежит народ из самой замечательной страны на свете.

— И что бы ты там делал? — не могла успокоиться Сима, — Ты же не Барышников.

— Это точно, — не стал спорить Сергей. — Не Барышников, с танцами у меня туговато. Писал бы понемногу, там достаточно русскоязычных изданий. Впрочем, это пустой разговор. Я — не еврей, и женился не на Ленке Гинзбург. Жена-еврейка не роскошь, а средство передвижения. Да, и как я тебя одну оставлю? Идем-ка, мамуля, спать, машина придёт рано утром.

 

Сергею удалось найти работу только к декабрю: Нина Григорьевна подключила свои связи, и его взяли руководителем драмкружка при Доме культуры железнодорожников. Прежняя руководительница ТЮЖа «Гудок» -театра юных железнодорожников — ушла в декрет, не дождавшись новогодних праздников, и многочисленные зайцы, мишки, белочки и снежинки остались беспризорными. Афиши были уже в типографии, ждали гостей из Министерства, и руководству дома культуры было не до анкетных данных Сергея. Он на скорую руку переделал незамысловатую пьеску, добавил интригу — весь лесной народ во главе со смелым пионером Петей и пионеркой Катей искали календарный листок за тридцать первое декабря, похищенный записными злодеями Бабой-Ягой, Карабасом-Барабасом и Снежной королевой — и даже сам сыграл долгожданного Деда Мороза, явившегося с мешком подарков в финале. Взрослые зрители благосклонно улыбались, начальство облегчённо вздыхало, а дети визжали в полном восторге. Посмотреть на Серёжин успех пришли Сима с Машенькой, которая, увидев на сцене Серёжу, радостно закричала: «Это же мой папочка, папочка», узнав его под густым гримом и в огромной бороде.

Долины не пришли: Алёна была постоянно на нервах — диссертация буксовала. Заходя изредка в квартиру на набережной Мойки за Машенькой, Сима слышала, как Алёна жаловалась по телефону на нехватку материала, придирки научного руководителя и козни оппонентов. Нина Григорьевна уехала с делегацией в Польшу. Папа Алёны по привычке существовал в виде телефонных звонков и регулярных посылок.

После зимних школьных каникул Серёже добавили часы для работы в детском театр, он набрал группу старшеклассников и строил наполеоновские планы: создать настоящую театральную студию, делать мастер-классы со студентами, приглашать с лекциями именитых преподавателей из института, ходить на премьеры и устраивать обсуждения увиденного.

Теперь по утрам, отведя Машеньку в ясли, он приезжал к Симе, закрывался в своей комнате, писал статьи в журнал «Театр», который стал снова печатать их, работал над пьесой для старшей группы ко Дню Победы и над инсценировкой по рассказам Киплинга для малышей. Дома ему работалась лучше — в тишине, на маминых борщах, без треска Алёниной печатной машинки и её бесконечных жалоб, без вызывающей активности домработницы, звуков жизнедеятельности тёщи.

После обеда он убегал, а Сима, вернувшись с работы, с удовольствием мыла за сыном сложенные в раковине тарелки и чашки, читала оставленные на письменном столе листочки с набросками статей и идей, и с лёгким сердцем выводила в тетради: «Моя любимая мамочка, у меня всё хорошо».

Новую постановку Сергея ждал успех: приглашенный Ниной Григорьевной журналист из газеты «Смена» написал на весь «подвал» восторженную статью о пьесе молодого драматурга «Двадцать четыре часа» — об одном дне из жизни подростков в блокадном Ленинграде — и его творческой студии. Пьеса была не только о страшных условиях, в которых оказались дети голодного города, но и об этических проблемах, решить которые было не под силу и взрослым, о чести, милосердии, справедливости, когда важно было не просто выжить, а сохранить человеческое достоинство. После выхода газеты Серёже позвонили из литературной части Театра имени Ленсовета и попросили прийти в сентябре на собеседование.

Серёжа прибежал советоваться:

— Ма, ты как думаешь? Я справлюсь? Я очень хочу в театр! Но и ребят бросить не могу, они такие талантливые, такие молодцы! Я на следующее лето с ними творческую смену планирую, я уже говорил с директором лагеря для детей железнодорожников. Вывезу всех на природу, будем заниматься, репетировать, спектакль поставим, мастер-курсы замутим, ты тоже можешь поехать, придумаем тебе литературные чтения, почему нет? Я же могу — днём в театре, вечером с детьми! У меня двое уже в этом году в театральный поступать будут, сто процентов поступят! Я новую пьесу пишу, пока без названия, про первую любовь, самому нравится! Во такая получается! — Сергей поднял вверх большой палец.

— Серёжа, — заволновалась Сима, — прошу тебя, осторожнее.

— Не волнуйся, мамуля, -Сергей бегал по комнате взад-вперёд от переполнявших его эмоций. — Снаряд два раза в одну воронку не падает! И ещё, мы с Алёной в июле на Чёрное море махнём, в Одессу! Представляешь, втроём, с Марией Сергеевной, она в ванне у Долиных плавать учится!

— Почему в Одессу? — Сима разнервничалась ещё больше. — Езжайте на Азовское, там с детьми лучше.

— Ну уж нет, должен же я увидеть город твоего детства! — Серёжа набегался, плюхнулся на диван и запел, от души фальшивя:

«Я Вам не скажу за всю Одессу,

Вся Одесса очень велика,

Но и Молдаванка, и Пересыпь

Обожают Костю-моряка».

— Не Бернес, — грустно констатировала Сима.

— Не Бернес, — безропотно согласился Сергей и умчался, насвистывая и прыгая через две ступеньки.

А потом Симе позвонила Нина Григорьевна и предложила встретиться:

— Нам надо кое-что обсудить, Серафима Фёдоровна, — бесцветным голосом сообщила Долина. — Без посторонних. Жду Вас завтра в восемь у Казанского собора.