Малодушие или Бог

Слабость — первая роскошь человечества. Моя роскошь — единственная. 

« — … дорогой друг, кто же вам позволит?

—  Это не главное. Главное — кто меня остановит». 

Через роман «Источник» Айн Рэнд я пробиралась, как сквозь анфилады горящего дворца, зажав рот и нос мокрой тряпкой, чтобы добраться до чужих драгоценностей и при этом не опалить то, что мне ближе и дороже — собственную розовую мягкость, которую до последнего времени могла себе позволить. 

«Говард Рорк смеялся. Он стоял обнажённый на краю утёса…Он стоял на фоне неба, расправив плечи». Главный герой «Источника» — длинный, прямой, мышечный, состоящий из углов и касательных, как чертёж, с волосами цвета корки спелого апельсина, с презрительным, плотно сжатым ртом «палача или святого» — о, как он весь заточен под времена «Великой мании», противоположные «Великой депрессии», времена больших строек, войн, открытий и преступлений. 

« — …Почему ты решил стать архитектором?

— Тогда я не знал. Но теперь знаю: потому что не верю в Бога. 

— Брось! Говори по делу!

— Потому что люблю эту землю. И больше ничего так не люблю. Мне не нравится форма предметов на этой земле. Я хочу эту форму изменить.

— Для кого?

— Для себя». 

Как там было в интернет-меме, что какое-то время гулял по пабликам?

Суровые времена создают сильных людей. 

Сильные люди создают славные времена. 

Славные времена создают слабых людей.

Слабые люди создают суровые времена. 

Когда я перечитываю тот диалог молодого архитектора Рорка со своим будущим начальником  я почему-то представляю, как бы он говорил на эти темы с атлантом эпохи застоя, источником русского постмодернизма Веничкой Ерофеевым. Веничка о полюсах силы и слабости знает больше, чем Рорк, потому что побывал и там, и там.  Что бы Веничка ответил молодому архитектору, предлагающему земле не Божью, а собственную любовь, вместе с иной формой предметов? Отправился ли бы Веничка в путь героя с этим безжалостным рыжим демиургом, только не в Петушки, а с края утёса — вверх?..Сомневаюсь. 

«И вот — я торжественно объявляю: до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы — по плевку. Чтобы по ней подыматься, надо быть жи*овскою мордою без страха и упрека, надо быть пи***асом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я — не такой».

Конечно, Веничка не такой. И, похоже, «не таких», бережливых к себе, людей со страхом и проработанным у психотерапевтов упрёком, будет всё больше. В книге «Homo Deus» Юваль Ной Харари уже в середине XXI века предвидит появление первых не-смертных людей. И, вероятно, это будут самые осторожные люди из всех, кого когда-либо знал наш мир. Они не станут выходить на улицу без шлема и медицинской страховки, откажутся от всякого экстрима, в том числе от перегрузок на работе, и уж точно их будет невозможно загнать на войну. Когда на кону — вечность, никто не будет играть слишком рискованно, падать с горы, ломая шею, или гореть в пожаре после взрыва бомбы. 

«О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив, и был бы так же ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом — как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! — всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам. «Всеобщее малодушие» — да ведь это спасение от всех бед, это панацея, это предикат величайшего совершенства!»

А потом Веничка повторит за  Горьким, что «мерило всякой цивилизации — способ отношения к женщине». Говард Рорк главную женщину своей жизни в первую ночь близости практически насилует. Никакого тебе воспевания «божественного пупа» и «косы от попы до затылка», как в культовой русской поэме в прозе «Москва-Петушки». То же самое Рорк сделает, собственно, и с архитектурой. Так бы он поступил и с предметами, чья форма ему не нравится.

Интересно, как бы выглядела бутылка водки от Рорка? Или гранёный стакан?  Я бы посмотрела на это, прогулялась бы по такому музею, как по Кунсткамере принуждения. 

Он пытался быть сильным без сострадания и памяти. Хотел любить без образа Божьего. Его Источник — огненный, но из него решительно нельзя пить. 

Прорвавшись сквозь несколько страниц «Источника» и оказавшись в прокуренном, пропахшем спиртом тамбуре электрички, идущей вот уже более полувека с Курского вокзала в сторону Владимирской области, я, наконец, задышала. 

Слаб человек. И лишь потому — иногда — милосерден. 

Захар Прилепин возмущён тем, что книжные магазины завалены произведениями Ольги Примаченко из серии «К себе нежно». Давно уже обещаю себе почитать что-нибудь новенькое у Прилепина, но сомневаюсь, что мне будет уютно в текстовом пространстве автора, который отвергает идею самосострадания. Впрочем, может быть, он совместил несовместимое, как уже примирил православную веру и сталинизм.

Сильные люди способны удивить, этого у них не отнять. 

Не отнимайте у меня моей слабости. 

Я же не отобьюсь.