Про Симу. Часть 22 из 28

Сергей примчался к Симе в библиотеку, распугал немногочисленных посетителей зажигательной лезгинкой и радостным криком: «Приняли, мою “Хануму” приняли! Рецензию на премьеру!!!» и, старательно изображая грузинский акцент, продекламировал стихи Григола Орбелиани из спектакля «Ханума»:

Не давай мне вина — пьян я, пьян без вина,

опьянен я твоей красотой!

Если выпью вина, мне изменит язык,

посмеется судьба надо мной.

Он расскажет тебе, как я молча страдал

бесконечное множество дней,

Он расскажет тебе о печали моей,

о любви безнадежной моей,

О великом и жалком несчастье моем,

помутившем рассудок больной.

Не давай мне вина — пьян я, пьян без вина,

опьянен я твоей красотой!

Пахнущий типографской краской свежий номер журнала с первой напечатанной рецензией сына Сима принесла в библиотеку и гордо поставила на самое видное место.

Сентябрь в Лениграде выдался холодным, мрачным, но не дождливым. Глядя на столбик термометра за окном, упорно стремящийся по утрам к нулевой отметке, Сима переживала, что в деревянных бараках совхоза «Федоровское», куда послали на «картошку» студентов Серёжиного третьего курса, холодно, и назад ребёнок привезёт очередной бронхит, от которого придётся избавляться мучительно долго, чередуя таблетки и порошки с народными средствами: отварами из мяты, чаем с малиновым вареньем, горчичниками и компрессами из скипидара, и что надо было поднатужиться и снять на лето дачу в Сестрорецке не на один месяц, а на два, чтобы Серёжа отдохнул, да иммунитет бы укрепил, а то просидел весь август в пыльном городе.

В первое же воскресенье Сима собрала сыну чистое бельё, пожарила на сковородке курицу, густо обмазав её со всех сторон аджикой, как любил Серёжа, напекла блинов с мясом, купила сушки и торт в ближайшей булочной и поехала в Фёдоровское. Увидев маму, Серёжа смутился и, приговаривая, что он не маленький и нечего его проведывать, как малыша в пионерском лагере, постарался поскорее проводить её на обратный автобус. Он благодарил за продукты, которые, конечно же, очень пригодятся, ведь кормят их не очень, но они пекут вечерами на костре картошку, благо её здесь видимо-невидимо, и приезжать к нему больше не надо, ребята засмеют, а он обещает ей писать регулярно и подробно. Всего Серёжа прислал три открытки, лаконичные, бодрые, пахнущие сигаретным дымом и отчаянной самостоятельностью.

Сима нервничала, переживала, плохо спала, но больше к Серёже не ездила. Стараясь не думать, что с сыном непременно случится что-то плохое, она принимала на ночь пол-таблетки димедрола и засыпала, считая дни.

— Серафима Фёдоровна, отдыхайте, пользуйтесь моментом, — посмеивалась заведущая библиотеки. — Кто знает, какие ещё заботы Вам предстоят.

Вернулся Серёжа поздним субботним вечером: сквозь полудрёму, когда ещё не провалилась окончательно в душный сон, но уже нет сил ни встать, ни даже выключить ночник на тумбочке, Сима услышала, как в прихожей что-то ухнуло, упало, ей показалось, что раздался тихий смех сына, и она, успокоившись, что треволнения позади, уснула, успев подумать, что утром наконец-то они с сыном по давней воскресной привычке будут долго завтракать на кухне вдвоём, не считая Марка Бернеса, радостно поющего из радиоприемника:

Друзья, нам всем давно известно,

что дней в неделе ровно семь.

Но есть один из них чудесный,

один особенный совсем.

Воскресенье, день веселья,

песни слышатся кругом.

С добрым утром, с добрым утром

и с хорошим днём!

Сначала Сима увидела изрядно поношенные кеды сына — они стояли в грязной лужице, прислонившись к рюкзаку, как два усталых туриста, вернувшихся из похода. А рядом стояли кеды поменьше — ярко-красные, с белоснежными шнурками, такие чистые, словно их только что принесли из магазина и вынули из коробки. На кухне хлопнула дверь холодильника и радостно зафыркал чайник.

— Ой, — пискнула появившаяся в дверном проёме Алёна. В одной руке она держала кусок хлеба с солёным огурцом, а второй безуспешно пыталась застегнуть на груди Серёжину рубашку. — Мы не хотели Вас разбудить.

«Мы» резануло Симе слух. У неё резко заломило в затылке, в сердце вонзились сотни иголок, и ей показалось, что она сейчас упадёт.

— Мама, — раздался сзади растерянный голос сына. Завернувшись в простыню, он переминался с ноги на ногу, стараясь не наступить в лужу. — Мы не знали, что ты уже встала.

«Мы» — повторила про себя Сима, а вслух сказала:

— Я думаю, всем для начала следует умыться, одеться и позавтракать.

Сколько раз она спрашивала Сергея: «Ты встречаешься с Алёной? », столько раз получала в ответ: «Что ты, мам, мы просто дружим, она — отличный парень». И вот отличный парень сидит ранним утром в Серёжиной рубашке на её кухне и ест солёные огурцы. Грудь опять сдавило жёстким обручем, и Сима поискала в тумбочке нитроглицерин.

— Ма, — просочился в приоткрытую дверь Симиной комнаты Сергей. — Ты сердишься?

— Что ты, — не удержалась Сима, — я умираю от счастья. Тебе двадцать, ей двадцать один, оба студенты. Тебе ещё три года учиться, ей год. Твой отличный парень ждёт ребёнка. Ты хоть любишь её?

— Не знаю, — признался Сергей. — Со Алёной мне хорошо: мы говорим на одном языке. Я перестал понимать, что такое «любить», и какой частью души это делают, словно кто-то вытоптал это место, и вместо свежей травы остался один сухостой.

«У этого кто-то есть имя и фамилия, » — подумала Сима и спросила:.

— А она тебя?

— Скорей всего, — Серёжа обнял Симу. — Ты не волнуйся, поженимся, справимся, у нас стипендии, у Алёнки повышенная, аж пятьдесят пять рублей! Мои рецензии печатают. Не будет хватать, пойду вагоны разгружать.

— Только через мой труп, — твёрдо сказала Сима. — У тебя хронический бронхит!

— Тогда вместе с бронхитом, — рассмеялся Сергей. — Осталось только Нину Григорьевну порадовать.

Сима похолодела — Долина! Она столько сделала для них, для Сергея, та статья, институт, и в результате такая благодарность от семьи Спивак: беременная дочка! Стыдно, так стыдно...

— Я еду к ней, — Сима решительно встала. — Объясняться.

— Но я могу сам, — возразил Сергей.

— Ты иди корми солёными огурцами своего отличного парня, — отрезала Сима. — Все, что мог, ты уже сделал.

* * ** * ** * ** * ***

— За это надо выпить, — Нина Григорьевна достала из стеклянного шкафа привычный графинчик с наливкой и пузатые рюмки. — А что это на Вас, дорогая Серафима Фёдоровна, лица нет?

— Мне так стыдно, — пробормотала Сима.

— Глупости, — щёлкнула зажигалкой Нина Григорьевна и с удовольствием затянулась. — Вы тут совсем не при чём!

— Он — мой сын, я несу за него ответственность, — возразила Сима.

— Ничего никуда Вы не несёте, — вынырнула из ароматного облака Долина. — Он — большой мальчик, да и моя, знаете, далеко не ангел. И потом, давайте смотреть на ситуацию философски: рано или поздно это случается со всеми детками. Ваш Серёжа — умный, талантливый мальчик из приличной семьи. Я совсем не имею ничего против.

— У него же судимость, — напомнила Сима.

— Ай, бросьте, — закашлялась Долина. — Судимость снимут, а порядочность останется. Мало ли дерьма без судимости встречается? Давайте лучше решать: свадьбу гуляем на всю Ивановскую или тихо по-семейному.

— На всю Ивановскую мы, скорей всего, не потянем, — смутилась Сима.

— Эта не Ваша забота, расходы мы берём на себя. — Долина налила наливку в рюмки. — Ну что? Бабушка Сима, выпьешь с бабушкой Ниной за внука?

— Или за внучку, — подняла рюмку Сима.

— Я думаю, жить они будут у нас, здесь места побольше, — Долина обвела любовным взглядом просторную гостиную, заставленную антикварной мебелью.

— У вас? — расстроилась Сима.

— Естественно, — продолжила Нина Григорьевна. — К нам доработница приходит три раза в неделю, да и к институту ближе.

— К институту ближе, — согласилась Сима. — И домработница тоже хорошо, но я бы могла сама детям помогать.

— Вот и отлично, — Долина выпустила очередную спираль из табачных колечек. — Будете приезжать и помогать. Ребёночка у Вас пропишем, в будущем пригодится — квадратные метры лишними не бывают. И еще одно: я бы хотела, чтобы Сергей взял нашу фамилию. И дело тут совсем не в судимости, поверьте. С фамилией «Долин» у него гораздо больше шансов сделать карьеру в мире театроведения и журналистики, чем с фамилией... — Нина Григорьевна на минуту задумалась, припоминая фамилию будущего зятя, — с фамилий «Спивак». Вы согласны, Серафима Фёдоровна?

— Наверное, — кивнула Сима и подумала, что после войны ни разу не ездила в Одессу.

Свадьбу гуляли с купеческим размахом: в фойе Дома архитекторов на улице Герцена стояла очередь из приглашенных, пожилой гардеробщик бережно принимал у гостей тяжелые шубы, элегантные дублёнки и яркие пальто с новомодным воротником из ламы. Сима подождала, пока гости перебрались в банкетный зал, и сунула в руки гардеробщику своё драповое пальто с коричневой нутрией. Почему было решено именно здесь, Сима не спрашивала — новые родственники освободили от всех свадебных хлопот — то ли жалели, то ли не доверяли.

В ярком свете тяжелых хрустальных люстр блестела позолота на стенах и потолке, переливались всеми цветами радуги фужеры на столах и поблескивали бриллианты на дамах. Столики были накрыты на шесть человек: рядом с Симой сидели одногруппники Сергея и Лена Гинзбург, единственная из Серёжиного класса, с кем он поддерживал отношения. Молодые со свидетелями сидели на возвышении, похожем на сцену. Костюм Серёже и белое платье невесте, бесконечные воланы которого удачно скрывали грех молодых, Алёнин папа привез из очередной командировки в Италию. Сима никогда прежде о нём не слышала — он материализовался прямо к свадьбе и оказался известным собственным корреспондентом главного телеканала страны, на котором очень искренне и вдохновенно обличал пороки западного образа жизни. Серёжа ему понравился, и, отведав многочисленных напитков из бутылок с яркими наклейками и графинов с разноцветными жидкостями, после обязательных тостов Алёнин папа вытащил смущенного всеобщим вниманием Сергея из-за стола и повёл его знакомиться с гостями: " Мой зять, будущий театровед и сценарист, а это директор, начальник, заведующая, заслуженный, народная, почётный, доктор, кандидат и пару академиков". И Сима, напережевавшись за последние дни, вдруг успокоилась и подумала совсем, как когда-то Лидия Георгиевна: " Вот и хорошо, если со мной что случится, будет кому Серёже борщ сварить, хотя бы домработнице«.

 

— Мы скоро уезжаем, — сказала Лена Симе, когда Серёжины однокурсники после очередной смены блюд ринулись в соседний зал, откуда оркестр гремел магомаевской «Свадьбой».

— Это как? — удивилась Сима. — Переезжаете?

— Совсем уезжаем, навсегда, — объяснила Лена. — В Америку, но официально для всех — в Израиль.

— В Америку? — ужаснулась Сима. — А как же твоя мечта, медицинский?

— Там окончу, — спокойно сказала Лена. — Здесь, чтобы уехать, за каждый диплом столько платить надо, за мамин, за папин, если ещё и я закончу, нам в жизни не выбраться. Папа говорит: " Бросай институт, едем, пока денег хватает, а то они ещё что-нибудь придумают«.

— Почему вы так решили? И давно? — не могла прийти в себя Сима.

— Давно, — запнулась Лена. — Как с Серёжей это случилось, папа сказал, что мы в этой стране жить не будем.

Утром Серёжа с Алёной уехали в Ригу, а Сима полетела в Одессу.

 

Когда Сима подошла к наглухо закрытым воротам еврейского кладбище на Люстдорфской дороге, пошёл снег. Он кружился в декабрьской дымке серого дня в медленном танце, ложился на землю на обмякшую траву и таял, превращаясь в грязные ручейки, стекающие в большую лужу. Сима постучала в массивные деревянные ворота, ответившие ей глухим стоном, подергала ржавый амбарный замок на двери.

— И даже не питайтесь, — раздался у неё спиной хрипловатый голос, растягивающий с непонятным наслаждением, как говорят только в Одессе, все гласные, встречающие на пути. — Они уже давно решили, что тут нам нечего делать. Повесили эту штюку, и теперь будут делать здесь парк.

Сима обернулась: маленький человечек, непонятного возраста, в потрепанном плаще и коричневых ботинках с галошами, переминался с ноги на ногу, вытирая одной рукой с лица капли талого снега, падающие с обвислых полей шляпы, а другой прижимая к груди скрипку со смычком.

— Парк, — переспросила Сима. — На кладбище? Какой парк?

— Ви не поверите, — пожал плечами человечек, — артиллерийский. Так решили в горсовете, там сидят серьёзные люди. И знаете, я их даже понимаю: зачем им еврейские могилы, эти Шлёмы, Мордехаи, Сары, Нехамы, Эсфири, врачи и дантисты, часовщики и ювелиры... ведь мы даже цветы на могилы не приносим, а они разровняют всё большим бульдозером, насадят розочек и будет им модно и красиво. Потом напишут в «Вечерней Одессе» крюпными буквами, пригласят духовой оркестр, они это любят — бум-бум-бум, солидно и далеко слышно. И поставят галочку в отчёте. Я не люблю духовые оркестры, там нет скрипки, а скрипка — это душа любой мелодии.

— Так не бывает, — не поверила Сима. — Просто, не бывает.

— Всё бывает, риба моя, — вздохнул человечек. — А под этими розочками и будут лежать они: моя Фанечка, наши дети и внуки. Она не успела эвакуироваться в сорок первом.

— У Вас были внуки? — удивилась Сима, прикинув в уме, сколько лет должно быть незнакомцу.

— Нет, Фанечке было двадцать, мы поженились перед самой войной, — ответил человечек. — Но ведь они могли бы быть, если бы её не убили. Мальчики, девочки... Я бы водил их в зоопарк и на Ланжерон купаться, учил кататься на велосипеде и играть на скрипочке. А Ви к кому пришли?

— Мама, папа, Гришка с Борькой, — у Симы перехватило дыхание. — Они тоже не успели уехать. Мне их так не хватает...

— А Ви поговорите с ними, — посоветовал человечек.

— Поговорить? — удивилась Сима. — Но ведь их нет?!

— Ви неправы, — незнакомец поднял вверх указательный палец. — Они есть, они здесь: в небе, в облаках и в этом снеге... Я всегда с Фанечкой разговариваю, рассказывая ей новости: из последних важных — у мене обнаружился ишиас слева, Рабиновичи и Цуккеры уехали в Израиль по своей воле, Сёмка Пейсахович в Магадан не по своей воле, а старая холерина мадам Липкин наконец-то отправилась в мир иной. И не то, чтобы я радовался, но уже точно не огорчился. Хотя в ней было что-то положительное — она делала такую гефилте фиш, что гости вылизывали тарелки, забыв про манеры и салфетки. Эта йэнта (сплетница) имела свой секрет... Скоро будет не у кого учиться, не у кого лечиться и не у кого кормиться... Те убили всех, кто не уехал, а от этих так или иначе уехали все, кого не убили...

Он помолчал и добавил:

— Или пишите им письма. Купите в канцтоварах толстую тетрадь в клеточку за сорок четыре копейки. Или у Вас есть свободных сорок четыре копейки, или Вас одолжить? Так вот, купите и начинайте писать: Mein lib mamochka, ikh bin fayn ( моя дорогая мамочка, у меня всё хорошо). Вы помните, что родителей нельзя расстраивать? Это только кажется, что они исчезли навсегда, если прислушаться к тишине, то можно услишать, как смеются наши малыши и ворчат наши старики.

Человечек подул на замерзшие пальцы, торчащие из обрезанных вязаных перчаток, прилёг щекой на скрипку и поднял смычок. Скрипка вздохнула и запела — в её пении слышался шелест листвы, морской прибой, шум ветра и плач нерождённых детей.

Shlof mein Kind, 

Shlof mein Kind, 

Mein treist, main sheiner, 

Shlof she lu lu lu, 

Shlof main Lebn, 

Main Kadish einer

Shlof she zunenju, 

Shlof main Lebn, 

Main Kadish einer

Shlof she zunenju...

 

Спи, дитя, мой светик ясный, 

Спи, мой золотой.

Спи, мой кадиш, мой прекрасный, 

Ненаглядный мой! 

Спи, мой кадиш, мой прекрасный

Ненаглядный мой! — пела скрипка, как когда-то пела Симхе Хава.

— Придёте завтра? — спросил человечек и прижал к глазам носовой платок.

— Вы каждый день сюда приходите? — Сима сжала зубы, чтобы не разрыдаться.

— Конечьно, — удивился человечек. — Куда мне еще идти? Утром сюда, вечером в ресторан «Украина» на Карла Маркса, я там в оркестре играю, а ведь я учился у самого Столярского вместе c Буськой Гольдштейном. И можете мене поверить — я был не хуже! Буська играл Сталину и получал квартиру в Москве, а у мене комната девять метров в коммуналовке на Лузановке! Двадцать шесть соседей — это Вам не шутка! Уже можно делать малый симфонический оркестр и играть Гайдна, но пока они играют на моих нервах без пауз и антрактов. Им даже дирижёр не нужен. Знаете, как Столярский называл свою школу? Школа «имени мене». Он говорил: «Скрипку нужно держать гордо. Играть на скрипке — это не прыгать на лошади. Моня, кого ты хочешь перегнать? Покажи таки мне красивую музыку», а теперь... шашлык, кебаб, графинчик «Столичной» и «семь сорок», — человечек махнул рукой, и смычок снова поплыл по струнам.

Симе повезло: и такси она поймала быстро — первая же вынырнувшая из ниоткуда машина с зелёным «глазом» остановилась и без возражений, объезжая ямы на дороге, покатила в сторону аэропорта, и водитель, что для Одессы большая редкость, попался не болтливый. Сима откинулась на потёртое сидение, пахнущее душно поколениями пассажиров, и закрыла глаза:

«Моя дорогая мамочка, у меня всё хорошо...»

**************

«Моя дорогая мамочка, у меня всё хорошо. Вчера праздновали день рождения Машеньки — ей исполнилось два года. Чудесная девочка, жизнерадостная, всегда весёлая, болтает без умолку, любит танцевать и играть в прятки. Похожа на Серёжу, их детские фотографии не различить. Жаль, что вижу её редко — езжу к Долиным на выходных и беру Машеньку погулять. Не хочется надоедать, да и устаю порядком, к вечеру не до дальних поездок», — Сима перечитала написанное и задумалась. У неё уже стало привычкой два раза в неделю, после ужина, перемыв посуду и заварив крепкий чай с долькой лимона, сесть на кухне за стол и достать толстую тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте. Уже вторую. Первая, исписанная ровным почерком старательной ученицы, стояла на полке рядом с любимыми книгами. Поначалу не писалась совсем — рука немела, мысли путались, строчки кривились, буквы наезжали одна на другую, срывались вниз в пропасть чистого листа и тонули в лужицах из набегавших слёз. А потом получилось, и тогда вечернее одиночество стало не таким оглушительным, и боль не такой сильной. Спасибо тебе, маленький человечек с уставшей скрипкой в замерзших руках! Радио замурлыкало где-то над головой, радостно рапортуя о новых успехах и свершениях, а Сима снова склонилась над тетрадью:

" Алёна учится в аспирантуре, она выбрала интересную тему для своей будущей диссертации — «Кальдерон и Мейерхольд. Испанское “барокко” на русской cцене начала ХХ века», и даже стала учить испанский, чтобы читать в оригинале работы испанских театроведов«, — Сима вспомнила, как они с Хавой единственный раз ходили в Одессе в Оперный театр слушать оперу «Наталка-Полтавка», и улыбнулась: сначала Хава ни за что не могла заставить себя смотреть на сцену, разглядывая нарядную публику, ахая и удивляясь: «Какие платья, а галстуки, а причёска, вон у той шиксы (не еврейки), а сюртук у этого в первом ряду, ну чисто цилэйгер (неудачник) Зусман, пока у него не забрали его лавочку», а потом, не дыша, не отрывая глаз от артистов, искренне страдая вместе с бедной девушкой на выданье и её женихом, переживала происходящее на сцене и зарыдала светлыми слезами под финальную песню жениха и невесты, зная на мове единственное слово «дякую», но сердцем чувствуя, что все счастливы:

Я з Петром моїм щаслива,

І весела, й жартівлива.

Я Петра люблю душею,

Він один владіє нею.

«Серёжа-большой молодец», — продолжала писать Сима. «Учится, печатается в журнале “Театр”, возится с малышкой, зовёт её Марией Сергеевной и уделяет ей каждую свободную минутку, готовится к государственным экзаменам — ему уже предложили работу в литературной части Пушкинского театра. Это такой отдел, который занимается формированием репертуара и отбором пьес. Ещё он написал свою первую пьесу, которую ставят в учебном театре института, и пригласил меня на премьеру в июне».