Про Симу. Часть 21 из 28

Зал быстро опустел: ушли заседатели и судья, убежал суетливый Горшенин, пыхтя и отдуваясь, как после тяжелого трудового дня, побрёл к дверям прокурор, незаметно исчез человек из горкома, погремев ключами, покинул пост милиционер. Последним прошествовал к выходу Лев Самуилович, унося в бездонном портфеле бархатную коробочку с золотой медалью отца Бэллы Петровны. Он долго отнекивался, картинно поднимая руки вверх, призывая высшие силы в свидетели, что делал он свою работу от души, искренне, веря в справедливость и, к тому же, за гонорар, но Сима была настойчива, и Лев Самуилович сдался. В конце концов, любой человек сам выбирает, кому он хочет быть благодарным и в каком виде выражать свою благодарность, а штучка вполне антикварная и совсем недешёвая.

— Апелляцию подавать не советую, срок небольшой, кто знает, как у них там наверху сложится, не будем дразнить зверей, но, если что, в следующий раз обращайтесь, — любезно предложил Лев Самуилович и, высморкавшись от души в шелковый носовой платок, откланялся.

— Не дай Бог, — едва не перекрестилась Сима.

Серёжа сидел на деревянной скамье за решёткой, не глядя на открытую дверь людской клетки, из которой, как казалось ещё недавно, был один выход — в беспросветное тюремное будущее с несмываемым клеймом насильника, руками за спиной и бритой головой. Туда, где день начинается и заканчивается по команде, где унижения и смерть поджидает тебя за каждым углом, где к твоему имени на долгие годы прибавляется номер статьи и срок, где вместо знакомых улиц и университетских аудиторий — серый плац для переклички и бараки с двухэтажными койками.

Безнадёжными ночами, лёжа на жёстком, дурно пахнущем матрасе, зарывшись лицом в застиранную подушку, чтобы не слышать храп соседей и не дышать густым, неподвижным воздухом камеры, Сергей вновь и вновь считал в уме: если дадут пятнадцать лет, то, когда он выйдет, ему будет тридцать два, не старый еще человек, но пятнадцать лет несвободы — вечность, вечность под стражей за то, что он не совершал. Говорят, там можно сдать экзамены за десятый класс и даже получить профессию. Вряд ли это будет профессия журналиста, как он мечтал.

Так как он — несовершеннолетний, адвокат объяснил, что могут скостить в два раза, это семь с половиной, значит, если не получится выйти раньше по условно-досрочному, то освободится он в двадцать четыре. «Семь не пятнадцать», — вздыхал Серёжа облегченно и пугался, что начинает привыкать к мысли о том, что ждёт его после суда.

И вдруг всё-всё закончилось: три года условно, он свободен, может идти домой, к маме. Вот она сидит, по ту сторону решётки — уставшая, постаревшая и такая родная.

— Серёжа, — в пустом помещении голос Симы прозвучал неожиданного громко и гулко. — Мы можем идти, я борщ сварила, с укропом, петрушкой, как ты любишь. В булочную зайдем и торт купим, твой любимый — «Сливочное полено», с кремом и розочками.

— Борщ — это хорошо, это просто здорово, твой борщ! И торт с розочками хочу, — очнулся Сергей и посмотрел на Симу. — Мам, почему она так со мной?

— Наташа? — переспросила Сима.

— Она меня предала, — ответил Сергей, не называя по имени ту, которую боготворил столько лет.

— Серёжа, — Сима ответила, осторожно подбирая слова, стараясь не причинить сыну ещё большую боль. — Ты же видел, за неё решают родители, что она могла сделать. Ты не должен обижаться. Вам надо спокойно поговорить, объясниться, во всём разобраться.

— Я не хочу с ней ни о чём говорить, — повысил голос Сергей. — Я вообще не хочу больше о ней слышать. Никогда. Идём домой, мама, есть борщ и розочки.

У Симы сжалось сердце: «Бедный мой мальчик! Он так и не понял, что Наташа на самом деле никогда его не любила».

 

Вечером пришли Сашка Николаев и Олег Петрунин. Они долго мялись в коридоре, переступая с ноги на ноги, стараясь не смотреть Симе в глаза, бормотали про военное училище, куда они собирались поступать, про то, как им грозили в военкомате, что не видать им офицерских погон, если будут болтать на суде не то, что от них ждут, что Наташку больше в школе не видели, от выпускных экзаменов её освободили, а по школе ходят слухи, что папашу её из Смольного турнули и отправили куда-то на Дальний Восток, и, вообще, все ребята ждут Серёгу на выпускной, родительский комитет заказал теплоход, и после вручения аттестатов они поедут кататься по Неве.

Сергей из своей комнаты не вышел, а Сима не удержалась и пожелала мальчикам, чтобы у них появились не только офицерские погоны, но и офицерская честь. Они ушли, и Сима долго сидела в темной прихожей под вешалкой и ругала себя.

На работе она взяла отпуск за свой счёт. Как и много лет назад, боялась оставить сына одного хоть на час, а вдруг опять случится что-то страшное, на этот раз окончательно непоправимое. Бегала в ближайший магазин, и сразу торопилась домой.

 

Целыми днями Сергей лежал на диване, глядя в потолок, и слушал Высоцкого. Главный бард Советского Союза хрипел в открытые по-летнему окна на всю улицу, и Симе казалось, что кровь пульсирует в висках в ритм песне:

Спасите наши души,

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS всё глуше,

Глуше.

И ужас режет души

Напополам...

Приходил участковый — молодой милиционер с веснушками на безусом лице, — то ли так положено, то ли соседи пожаловались на шум. После его ухода Сергей сделал музыку тише, но уже на следующий день слова поэта летели во влажный июльский день:

Я не люблю, когда наполовину,

Или когда прервали разговор,

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

Но милиционер больше не приходил: может быть, он тоже любил слушать Высоцкого.

 

В воскресенье Сима заставила Сергея собраться и поехать с ней к Долиной. В «Старой книге» на Большом проспекте Сима, прикинув содержимое холодильника, не дрогнувшей рукой выложила месячную зарплату за дореволюционное издание пушкинской «Пиковой дамы» с иллюстрациями Александра Бенуа, в оригинальном кожаном переплете с золотым тиснением и изображением роковой графини.

— Серафима Фёдоровна, — охнула Долина, присев от тяжести внушительного фолианта. — Это совершенно лишнее.

— Вот, это тоже Вам, — Серёжа протянул Нине Григорьевне букет белых роз. — Спасибо Вам!

— Спасибо Вам, — повторила Сима. — Я буду всю жизнь за Вас молиться.

— Не надо за меня молиться, мы все — атеисты, — рассмеялась Долина. — Идёмте лучше пить наливочку и решать, как жить нашему сидельцу дальше.

— Итак, молодой человек, Вы планировали университет, факультет журналистики? — спросила Долина, открывая пузатый графинчик с рубиновой жидкостью и разливая её по пузатым стопкам, похожим на маленькие граненые стаканчики.

— Какой уж тут университет с «Крестами» в анкете, — помрачнел Сергей.

— Тут я с Вами согласна, — кивнула головой Нина Григорьевна, — хотя «Кресты» есть в анкете не только у Вас: Бродский, Лев Гумилёв, Хармс тоже там сиживали. Как там, у Анны Андреевны: «Здесь, где стояла я триста часов, И где для меня не открыли засов...»

— Правда? А кто такой Хармс? — удивился Сергей.

— Это открытие у Вас еще впереди, — пообещала Долина. — Что Вы думаете о театроведческом факультете?

— И на кого там учат? — помрачнел Сергей.

— О, — откинулась на спинку стула и закурила Долина, — это будет уже зависеть от Ваших талантов. Вы получите прекрасное гуманитарное образование, а там хоть в критики, хоть в театроведы, хоть в журналисты, хоть в сценаристы.

— В сценаристы? — оживился Сергей.

— Это возможно? — изумилась Сима. — С условным сроком?

— В мире искусства работают люди с более широкими взглядами, — Долина стряхнула пепел в фарфоровое блюдце. — Нет ничего невозможного. И экзамены те же, что на журфак.

— Я согласен, — кивнул Сергей.

Сима и Долина рассмеялись.

— Это только идея, твой путь наверх, — посерьёзнела Нина Григорьевна. — Пойдешь в вечернюю школу за аттестатом, работать устрою тебя лаборантом на кафедру русского театра, твоя судимость тебе пригодится — в армию со статьей не берут. И будем готовиться по всем фронтам, там и Хармса узнаешь. Только по-взрослому. Договорились?

— Да, — выдохнул Сергей. — По-взрослому.

— Ну, а в помощь тебе, — Долина встала, открыла дверь из большой комнаты в коридор и крикнула, — Алёна, зайди-ка ко мне.

— Маам, у меня реферат по зарубежному искусству, — на пороге появилась худенькая девушка в мужской рубашке. Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, поправляя копну вьющихся каштановых волос, перевязанных чёрной лентой, и недовольно морща курносый носик.

— Зарубежное искусство подождёт, — строго сказала Долина. — Познакомься, это Сергей, я о нём писала.

— Ааа, — протянула задумчиво девушка, — ты и есть тот знаменитый Сергей С.? И что решил советский суд, самый гуманный суд в мире?

Сергей побледнел.

— Молчать, — скомандовала Нина Григорьевна и хлопнула кулаком по столу.- Чтобы я такого больше не слышала. Иди с Сергеем к себе и расскажи ему, с чем твой театроведческий факультет едят.

— Серёжа, — попросила Сима, видя, что Сергей не сдвинулся с места. Она сжала лежащую на столе руку, чтобы не было видно, как дрожат её пальцы.

— Хорошо, мама, — хриплым голосом сказал Сергей, и они с Алёной вышли из комнаты.

Долина погасила сигарету и накрыла своей рукой Симину.

— Он выберется, — сказала Нина Григорьевна. —Как Мюнхгаузен — сам себя, за волосы, из трясины. А мы поможем.

 

«Всё будет хорошо, теперь точно всё будет хорошо, » -говорила себе Сима, глядя, как Сергей становится прежним. По утрам, глотая на ходу бутерброд, он мчался в институт на работу, где ему нравилось всё. Он с восторгом, торопясь и путаясь в мыслях и словах, рассказывал о преподавателях, которых узнавал по киноафишам, о студентах, таких красивых, необыкновенных, несомненно будущих звёзд, об атмосфере творчества и таланта, в которую попадал каждый, как только открывал массивную дверь бывшего Тенишевского училища на Моховой.

— Там даже дышится по-другому, — уверял Сергей Симу. — На пятом этаже была когда-то обсерватория, в ней Мандельштам и Набоков на звёзды любовались. Ты же знаешь, кто такие Мандельштам и Набоков?

— Знаю, — кивала Сима, вспоминая бесконечные книжные полки в доме Циглеров.

— А ещё у нас учился Юрский, который Викниксор в «Республике Шкид», мы с ребятами в «Балтике» на седьмой линии пять раз смотрели, — не скрывал восторга Сергей. — Вовка Дулёв в соседнем доме жил, мы скидывались ему на один билет, и он пускал нас через «Выход» после журнала, когда фильм начинался. И Неёлова тоже училась — такая принцесса красивая из «Старой, старой сказки».

По вечерам, обложившись книгами по истории русского и зарубежного театра, он исчезал в своей комнате. Кое-что Сима обнаружила в своей библиотеке и, заполняя формуляр на имя сына, наслаждалась уже тем, как звучали названия книг: «Моя жизнь в искусстве» Станиславского, «Театральная публика» Гиляровского, «О театре» Сулержицкого. Но большую часть учебников Сергей приносил из института.

По пятницам они ходили с Алёной в театр и после спектакля Сергей провожал её домой, где засиживался за долгими разговорами с Долиной, потом шёл пешком на Васильевский остров по спящему городу, прикидывая, на какой мост —Дворцовый или Лейтенанта Шмидта — он успевает до того, как их начнут разводить.

Поздней осенью навигация закончилась, и можно было уже не бояться застрять на другом берегу Невы, глядя, как неповоротливые баржи тянут груз, покачиваясь на тяжелых волнах, в ожидании, когда мосты начнут сводить. Зато думалось в такие часы особенно хорошо: облокотившись на гранитную набережную, Сергей представлял, как будет учиться в этом необыкновенном институте, подниматься по белой мраморной лестнице, подмигивать двум ухмыляющимся сатирам, сторожащим старинные коридоры которое десятилетие, слушать лекции в шестнадцатой аудитории, бывшем «Дамском будуаре», бегать на перекур в подъездную арку во дворе Учебного театра. И строить планы на будущее, которое теперь никто не сможет испортить. Он мечтал, как напишет гениальный сценарий, по нему снимут на «Ленфильме» фильм, который пошлют на международный конкурс в Канны или Берлин, а, может быть, выдвинут на Оскар, и он поедет в Голливуд получать заветную статуэтку, как Сергей Бондарчук за «Войну и мир». Сергей представлял, как его покажут по телевизору: он будет стоять перед микрофоном, такой гордый и торжественный, благодарить своих преподавателей, Нину Григорьевну и, конечно, маму. Все они увидят и поймут, что он... Тут у него начинало щипать в носу, и он возвращался в ленинградские предрассветные сумерки на набережной Красного Флота.

«Или всё-таки лучше пьесу», — думал Сергей, шагая по гулкому мосту к Стрелке Васильевского острова. Толстоногов поставит её в своём театре — в БДТ, билеты будут спрашивать ещё на Невском, на премьере в первом ряду будут сидеть Долина и мама, ему подарят цветы, а он отдаст букеты им. Главные роли сыграют Стржельчик и Борисов, Копелян и Лебедев, Юрский и Басилашвили, Лавров и Трофимов. Как в «Генрихе IV». Хотя, нет, Лаврова в постановке не было. Но все равно, у него в пьесе будет.

— Мама, — разбудил Симу Сергей, вернувшийся под утро из театра. — Ты обязательно должна пойти со мной на спектакль. — Ты не представляешь, что это такое!

— Обязательно, — соглашалась Сима, выключая ненужный будильник.

— Шекспир, он — бесконечен, — захлёбывался от восторга Сергей. — Можно копать, копать и не добраться до дна. Там все про нас, про сейчас: человек совершает поступки, которые ему диктует эпоха, в которой он живёт: «так хочет время, мы — его рабы»! А актёры какие! Глыбы! Как они говорят, а как молчат?! Я дышать забывал! Граф Вустер, его Копелян играет, такая сила, такая мощь, он понимает, что попал в самую гущу событий, и выхода нет, и он идёт до конца! А Перси-Стржельчик —герой, бросивший вызов своему королю, себе. А сам Генрих? Юрский играет — с ума сойти! Рядом слуги, соратники, сын, он — король, он — властелин, центр вселенной, и все равно — он один. Это так страшно, мама... А как он умирал — слепой, беспомощный, он мечется на постели, и ты прямо физически чувствуешь, как ему больно. Я чуть не заплакал! А Фальстаф Лебедева? «Жирный рыцарь» — печальный умница, которому открылась истина — мир жесток и несправедлив. А судьи Шелоу и Сайленс? Я смеялся до слёз: сидят, чихают, пряжу перебирают, живут в счастливом мире склероза и маразма! А принц Гарри — всех предал, просто говнюк!

— Серёжа! — возмутилась Сима. — Выбирай выражения!

— Не получается, — возразил Сергей. — Говнюк есть говнюк. Ненавижу предателей!

Вступительные экзамены Сергей сдал легко — четыре пятерки сложились в абсолютный проходной балл. Оставалось пройти собеседование. Серёжа не волновался, Сима нервничала, словно отвечать на вопросы перед приёмной комиссии предстояло ей. В назначенный день Серёжа, весело посвистывая и прыгая через июльские теплые лужи, побежал на метро, а Сима не могла найти себе места: она помыла окна в квартире, навела порядок на кухне, прислушиваясь, не звонит ли телефон, потом не выдержала, быстро переоделась, поймала на набережной лейтенанта Шмидта такси и поехала на Моховую. Спрятавшись в арке напротив, она смотрела, как из институтских дверей выходят абитуриенты, кто-то грустно, прижимая к груди тоненькие папки с документами, им не повезло стать студентами, кто-то весело, устремляясь к одинокой телефонной будке, чтобы порадовать родителей, спрашивая на ходу у прохожих «Двушечки не найдётся? »

В пёстрой очереди у телефона Сима увидела Сергея и облегченно выдохнула.

-тМама, — поспешил ей навстречу Сергей, — они сказали, что я отвечал, как никто другой. Я буду здесь учиться!

 

Сергей окунулся с головой в учёбу, как соскучившийся по морю пловец, который ныряет на глубину, наслаждаясь невероятным ощущением подвластной тебе бездонной стихии. Он купался в обрушившихся на него знаниях, дарящих открытия в себе и окружающем пространстве, полном новых чувств и ощущений. Казалось, он очутился в другом мире и жил им, наслаждаясь каждой минутой, каждым миллиметром неведомого для посторонних бытия.

Сергей пропадал в институте допоздна, бегал на премьеры и выставки, вел долгие телефонные разговоры. Сима слушала, наслаждалась, расстраивалась, что не всё понимает, требовала объяснений.

— Что такое адреса воздействия? — спрашивала она у сына.

— Действо, которое ты видишь на сцене, это не просто картинка, — с удовольствием объяснял Сергей. — Оно призвано воздействовать на зрителя через его внимание, чувство, воображение, память, мышление, волю. Зритель подчас сам не осознает, какие рецепторы его души и мозга реагируют на произведение искусства, но автор-создатель идёт к нему, ориентируясь на эти адреса воздействия.

— А анализ секунды? — допытывалась Сима.

— Это признак актёрского мастерства, когда актёр на сцене каждое мгновение, каждую секунду — не Тараторкин Георгий Георгиевич, а Гамлет, принц датский. За кулисами стоит осветитель дядя Петя, пахнет «Жигулёвским», ест бутерброд с докторской колбасой, а ты этого не видишь — ты в Эльсиноре, там не было осветителей дядей Петь. Ты видишь призрак, тень своего отца. Понимаешь, мама, не играешь, что видишь, а на самом деле видишь!

— А Гегелевская триада? И какое отношения она имеет к театру? — спрашивала Сима, смутно помнившая лекции по философии.

— Честно говоря, я сам не очень понял, — чесал затылок Серёжа. — Но я обязательно разберусь и тебе расскажу.

Сергей составил список театров Ленинграда и планомерно обходил один за другим, включая кукольный на Невском и Ленинградский мюзик-холл. Вся стипендия уходила на билеты, и Сима, повздыхав, опять принялась ездить по области с лекциями от общества «Знание», откуда ушла, когда сын стал работать. Внушительную брешь в семейном бюджете пробивали гастроли московских театров, на которые не действовали скидки для студентов Ленинградского театрального вуза.

— Мама, представляешь, к нам в июне едет Таганка, везут «Десять дней, которые потрясли мир» с Высоцким, — тряс Сергей «Вечерним Ленинградом» с программой гастролей. — Я уже хотел в Москву ехать смотреть! Мы с ребятами решили по очереди ночевать у Дворца Первой Пятилетке, чтобы билеты достать. Это не спектакль, это что-то. Алёна в Москве ходила: там актёры в бушлатах в фойе билеты проверяют и штыком их прокалывают, это же про революцию, по Джону Риду! А после спектакля можно голосовать: понравилось или нет! Ты со мной?

— Сходи один, — расстроилась Сима, прикинув содержимое кошелька.

 

На втором курсе Сергей стал писать театральные рецензии, решив сосредоточиться на событийно-ориентированном анализе, исследуя процесс спектакля во время одного из показов, сосредоточившись на взаимодействии между сценой и зрительным залом, изучая, под воздействием чего в в одном и том же спектакле происходят изменения и появляются вариации.

— Понимаешь, — отстаивал свой выбор Сергей в очередной многочасовой дискуссии с Алёной по телефону, — в твоих рецензиях ты больше изучаешь процесс создания спектакля, как понимает актёр своего героя, что чувствует, что хочет сказать режиссёр, какие посылы идут в зал, а мне важнее, как эти посылы воспринимаются зрителем, ведь, в конечном итоге, театр это не искусство ради искусства, а продукт для своего потребителя.

Написав очередную рецензию, Сергей долго и мучительно перепечатывал её на машинке, добытой в комиссионном магазине, чертыхаясь и злясь от очередной опечатки, а потом зачитывал напечатанное Симе, которой нравилось всё.

Насобирав внушительную пачку — статьи о спектаклях обожаемого БДТ — Сергей наконец решился и отправил увесистый пакет в редакцию журнала «Театр», погрузившись в ожидание. Теперь он не жил, а ждал, проверяя содержимое почтового ящика по десять раз на дню, терроризируя вопросами почтальона, заведующую почтовым отделением, соседей и Симу, не попадался ли им конверт с московским обратным адресом на имя Сергея Спивак. Письмо счастья пришло на майские праздники.