Про Симу. Часть 20 из 28
Увидев на пороге кабинета Симу в сопровождении вальяжного Шварца в безукоризненно сидевшем костюме, с портфелем вызывающе жёлтого цвета, скрипящего дорого и самоуверенно, следователь поскучнел лицом и долго рылся в стопке папок, старательно оттягивая момент, когда дело Сергея Спивака, согласно закону, он обязан был предоставить адвокату. Сима в нетерпении сжимала руки, а Лев Самуилович безмятежно смотрел, как следователь пыхтит и сопит, выдвигая и задвигая ящики письменного стола, словно боясь расстаться с чем-то очень ценным. Наконец-то, он нашёл, что искал, и с трагическим видом протянул тонкую папку адвокату.
— Премного благодарен, — Шварц церемонно склонил седую голову в поклоне и достал из кармана пиджака футляр для очков. — Разрешите ознакомиться без Вашего, так сказать, уважаемого присутствия?
— Тут и так всё ясно, — недовольно буркнул следователь, обречённо покидая кабинет. — У Вас два часа.
Лев Самуилович углубился в чтение, периодически хмыкая и делая короткие заметки в толстой тетради в кожаном переплёте, а Сима смотрела, как по стенам скользят солнечные зайчики, разбегающиеся от золотого пера авторучки. Часа через полтора он захлопнул папку, снял очки и почесал кончик носа.
— Поборемся, — сказал Шварц, убирая тетрадь в портфель. — История резонансная, семья специфическая, давить будут, но кое-что я нашёл. Буду с Вами откровенен — боюсь, что добиться полного оправдания не получится. Реальная задача — меняем сто семнадцатую на сто девятнадцатую — половое сношение с лицом, не достигшем половой зрелости, до трёх лет.
— Половая зрелость — это со скольки лет? — покраснела Сима.
— Вопрос, конечно, интересный, — оживился адвокат. — И в советской юриспруденции неоднозначный. Чёткого определения возраста нет, но судебная практика последних лет показывает, что таковым может считаться лицо, достигшее четырнадцати.
— Четырнадцати? — удивилась Сима, которая помнила себя в этом возрасте. Ей казалось, что в четырнадцать лет девочки должны в куклы играть и вышивать крестиком. — И Серёжу по этой статье всё равно посадят?
— Эта статья допускает условный срок. Для начала попробуем переговорить с родителями этой юной a zoyne (распущенная девица), — предложил Лев Самуилович.
— Это будет непросто, — покачала головой Сима и повторила. — Es vet zeyn shver (Это будет сложно).
— Дадим им шанс, — Шварц внимательно посмотрел на Симу. — Съесть их я всегда успею.
Сима оказалась права: вход на территорию Первого жилого дома Ленсовета на набережной Карповки, тринадцать, в котором жили семьи ленинградской партийной верхушки, надёжно перекрытый металлическим забором, караулили двое постовых. Фасад величественного строения украшали внушительные буквы, выстроившиеся стройным рядом в лозунг: " Коммунистической партии слава! " Упавшая буква «т» во втором слове придавала этому призыву сомнительный смысл, уловив который Лев Самуилович мрачно пошутил в сторону: «Сталина на вас нет».
Жильцов дома милиционеры знали в лицо, и при виде Шварца и Симы ощетинились и сделали стойку сторожевых собак, натасканных на команду: «Фу, чужой! » После тщательной проверки документов и допроса «кто, куда, зачем», один из стражей порядка удалился в застеклённую будку, набрал короткий номер, и через несколько минут на всю улицу раздались вопли Златопольской. Появившись из недоступной для простых смертных глубины вылизанного двора в черном шёлковом халате в огнедышащих драконах, она и сама, как разъяренный зверь, бросалась на запертую ограду и, не стесняясь в выражениях, захлёбываясь от злости, кричала о том, что никаких разговоров-переговоров с этими нищебродами вести не будет, что малолетний подонок сгниёт в тюрьме, что она всегда говорила, что дочку давно надо было перевести в школу, где учатся приличные дети, а не сплошная безотцовщина и дети поломоек. У Симы подкосились ноги, и если бы не крепкая рука Льва Самуиловича, она бы села прямо на грязный тротуар. Откричавшись, злобно потрясая в воздухе кулаками, Златопольская удалилась, а Шварц спрятал в портфель небольшой диктофон «Электрон 52Д» и вынес свой приговор:
— Я порву их на британский флаг.
Сима устроилась на работу в свою старую библиотеку — прежний заведующий давно умер, вместо уборщицы Тани была уборщица Оля, Анна Семёновна ушла на пенсию, молоденькая библиотекарша — в декрет, и новая заведующая с удовольствием взяла на работу на полторы ставки опытного сотрудника. И теперь, вместо книг по детским болезням и правилам ухода за грудничками, в свободное время она читала «Уголовный кодекс РСФСР» и " Справочник начинающего юриста«. А по субботам по-прежнему ездила от Общества «Знание» с лекциями по предприятиям, откладывая каждый рубль, каждую копейку на адвоката, на передачи в СИЗО, надеясь только на то, что завотделом не узнает, что случилось с Сергеем и не лишит её, как недостойную нести в массы идейно выверенные постулаты, возможности подработать.
Заполняя в очередной раз путёвку на лекцию «Рифмы легкие навстречу им бегут» о русской поэзии от Пушкина до Блока для работников завода «Электросила», Сима увидела Равиковского.
Сергей Аркадьевич, изрядно погрузневший и постаревший, но не утративший живости души и тела, подскочил к ней, как и много лет назад, выражая свою радость от встречи громко и непосредственно, сродни ребёнку в песочнице, который наконец-то нашёл игрушку, утраченную, казалось, безвозвратно. Обязательный атрибут гардероба — бесконечный шарф — по-прежнему окутывал его с головы и до ботинок, но все пуговицы на пальто были на месте и вместо пенсне-инвалида — на носу громоздились солидные очки в роговой оправе. Чтобы не сидеть дома и по-пенсионерски бездельничать, Равиковский устроился лектором и теперь с юношеской энергией ездил по области, невзирая на погоду, расстояния и хронический отит.
Сергей Аркадьевич пригласил Симу в «Север», и она вдруг согласилась, поняв, как устала — устала от постоянной тревоги, не дававший ей ни на мгновенье перестать думать: " Как там Серёжа, и что теперь будет? "
В подвальчике на Невском было шумно и вкусно пахло ванилью, за стеклянной витриной, сложившись в аппетитные горки, теснили друг друга эклеры и буше, «картошка» и корзиночки с розовым кремом. Они ели пирожные, стоя за высоким столом, пили горячий чай, Равиковский фонтанировал смешными историями, изображая в лицах свои приключения в процессе сеяния разумного, доброго, вечного.
— Представляете, Сима, после лекции на птицеферме в Шушарах мне подарили три десятка свежих яиц. Я ехал в переполненной электричке, прижимая к себе это сокровище, боясь, что привезу домой гоголь-моголь или три десятка желторотиков. И как я буду их высиживать?
— Рассказываю в колонии для несовершеннолетних о дуэли Пушкина и Дантеса, и после слов «и Пушкин падает в голубоватый колючий снег...» — голос из зала: «вот тут Дантеса “мусора” и повязали. На “вышак” потянет».
— А с «на холмах Грузии лежит ночная тьма, шумит Арагва предо мною» везде беда, сначала надо объяснить, что Арагва это река, а не коньяк грузинский, пять звёздочек.
Сима слушала, и даже смеялась, и чувствовала, как жёсткая пружина глубоко внутри неё начала разжиматься и разжалась, и слёзы полились из глаз, словно вскрылся лёд на замерзшей реке, и вода хлынула, заливая всё вокруг. Она рассказала Равиковскому про сына и Златопольских, про следователя и государственного адвоката.
— Сима, — протянул Симе носовой платок Сергей Аркадьевич. — Вы помните про такое явление, как «хождение в народ»?
— Смутно, — по-детски шмыгнула носом Сима.
— Безуспешные попытки студенчества девятнадцатого века просветить забитый крестьянский люд, — охотно пояснил Равиковский. — Перовская, Желябов и компания. Впрочем, это неважно.
— А мы тут при чём? — удивилась Сима.
— В нашей стране власть принадлежит народу, — пафосно повысив голос, Сергей Аркадьевич победно поглядел по сторонам и подмигнул Симе. — Общественное мнение имеет большое значение, — и Равиковский добавил, но уже тише, — Мы должны сформировать его, то есть, пойти в народ. Это может сыграть свою роль. Завтра я отвезу Вас к замечательной женщине.
На этот раз замечательной женщиной, к которой привёл Симу Сергей Аркадьевич, была знаменитая на весь литературный Ленинград Нина Григорьевна Долина. По её книгам о Пушкине и Толстом, Лермонтове и Достоевском учителя вели уроки, школьники писали сочинения, студенты сдавали экзамены. Она выступала по радио с лекциями для родителей и писала статьи в центральных газетах, по её сценариям снимали фильмы и ставили спектакли. Она писала ярко, эмоционально, не боялась цензуры и ответственных работников. По городу ходили слухи, что она вступалась за опального поэта Иосифа Бродского, когда того судили за тунеядство.
После долгого разговора с Долиной в большой питерской квартире на набережной Мойки, уставленной полками с книгами, с картинами и фотографиями на стенах, с запахом крепкого табака, свежезаваренного кофе и вишнёвой наливки, у Симы, впервые за эти недели отчаяния, появилась надежда.
— Спасибо, Сергей Аркадьевич, — Сима обняла, прощаясь, Равиковского. — И простите меня за тот вечер. Как Ваша тётушка?
— Что Вы, Сима, — замахал руками смущенный Равиковский. — Тётушки давно нет, а вот мой страсбургский пирог Вам всё-таки придётся попробовать.
— Обязательно, — пообещала Сима. У неё предательски защипала в носу, глядя, как Равиковский, сутулясь и путаясь в своём шарфе, побрёл в сторону Невского к остановке троллейбуса.
Статья «Ромео и Джульетта из Ленинграда» заняла весь «подвал» субботней «Комсомольской правды». Сима вынула газету из почтового ящика и решила, как обычно, почитать в библиотеке, но не успела — вместо привычного приветствия заведующая встретила её вопросом: «Серафима Фёдоровна, Вы уже читали? » Казалось, весь город только и говорит об этой статье журналистки Долиной — её читали пассажиры в метро, стараясь развернуть газету поудобнее в переполненных вагонах, пенсионеры на застеклённых стендах для свежей прессы, студенты на лекциях и старшеклассники на уроках, спрятав газетный лист под партой, учителя на переменах в учительской, рабочие на предприятиях, сотрудники НИИ в столовых в обеденный перерыв и продавцы на Василеоостровском рынке, куда Сима забежала после работы, чтобы собрать Серёже очередную передачу.
Читали, гадали и спорили: " Это точно случилось в Ленинграде? Я слышала — это в двадцатой школе на Петроградской! Ну, что Вы говорите, это в сто сороковой на Выборгской, там у меня племянник учится! Какая молодёжь пошла, ни стыда, ни совести! Девчонка хороша, сама всё затеяла, а потом за папочку спряталась. Им можно, они особенные, засудят мальчишку. Бабам верить нельзя, с детства — змеи подколодные! Кто знает, может быть, и ссильничал мальчишка? Да что вы несёте, девки раньше взрослеют, сами в койку прыгают! Мать-то его как жаль, не дай Бог кому! Дружки- то струсили, я бы с ними в разведку не пошёл! А не расстреляют, ей-то и восемнадцати нет? Ужас, всю жизнь мальчишке поломают! " Симе даже удалось передать газету Сергею, завернув в неё спортивный костюм.
Долина написала жёстко и хлёстко: что на самом деле случилось в тот день, как ворвались в квартиру родители девушки, как избили Наташу З. и Сергея С., как запугали свидетелей и они оговорили друга, как школа поспешила откреститься от лучшего ученика, как «телефонное право» ломает судьбы.
Заканчивалась статья обращением к Наташе:
«Совсем немного осталось до того счастливого момента, когда останется позади последний экзамен, и ты, с новеньким аттестатом зрелости, в белом платье, вместе с одноклассниками закружишься в прощальном школьном вальсе. Вспомнишь ли ты в эту минуту о том, кто подарил тебе первую любовь, кто был готов пойти за тебя в огонь и в воду? Когда ты будешь встречать первый взрослый рассвет, в его камере прозвучит сигнал “Подъем”, и у него начнётся новый серый день, с миской тюремной еды, где небо за окном забрано железной решёткой, где с каждым днём привыкаешь к тому, к чему привыкнуть нельзя — к несвободе. Вспомнишь ли ты его и, может быть, поймешь, что ты наделала? Ответь не нам, ответь себе — выдержала ли ты свой главный выпускной экзамен? Ведь теперь тебе с этим жить».
Вечером позвонил Лев Самуилович.
— Очень своевременно, — прокомментировал Шварц явление общегородского масштаба. — И совсем неслучайно в центральной прессе, в Ленинграде бы любой редактор скорее откусил себе руку, чем допустил такое к печати. Есть у меня подозрение, что в высших кругах началась внутривидовая борьба — московские против ленинградских. Это нам на руку.
— Вы думаете, статья поможет? — осторожно спросила Сима.
— Уж точно не повредит, — уверил её адвокат. — Как раз сегодня назначили дату суда, и судья уже известна — товарищ Егорова.
— Она добрая? — забеспокоилась Сима.
— Уважаемая Серафимова Фёдоровна, добрыми бывают феи в сказках, — философски заметил Лев Самуилович, — а судьи бывают удобные или неудобные. Егорова — удобный судья.
— Чем? — удивилась Сима.
— У неё сын подросток и мужа нет, — охотно объяснил Шварц. — Представляете, если бы у неё была дочь?! Надеюсь, товарищ Егорова читает «Комсомольскую правду».
Сам суд Сима запомнила плохо: в небольшом зале с окнами во всю стену было по-казенному неуютно и холодно, за окном уже гремели тёплые июньские грозы и пахло мокрой сиренью, а Симе казалось, что ещё немного, и с высокого потолка в паутине потрескавшейся штукатурки пойдёт снег. Её била дрожь, и она то ли куталась, то ли пряталась в принесенный из дома белый пуховый платок, последний подарок Бэллы Петровны.
Суд был закрытый, в комнате были только те, кто участвовал в заседаниях: прокурор, потрепанный жизнью человек с красным апоплексическим лицо, в тёмно-синем мундире, адвокат Горшенин, представитель истцов, семьи Златопольских, почти брат-близнец Льва Самуиловича, отличавшийся лишь цветом галстука и размером кожаного портфеля, Шварц, потирающий руки в предвкушении схватки, судья Егорова с двумя народными заседателями по бокам за высокой кафедрой, напомнившей Симе институтские годы, робкая стенографистка за низким столиком, Серёжа, за решёткой, словно птица в клетке, повзрослевший, осунувшийся, с чёрными кругами вокруг глаз, безучастный милиционер рядом и человек из горкома в первом ряду.
Прокурор говорил долго, громко, тяжело отдуваясь и вздыхая, Горшенин и Шварц пикировались язвительно и колко, соревнуясь в знании статей уголовного кодекса и процессуальных тонкостей, впиваясь друг в друга, как пиявки, судья слушала внимательно, времени от времени останавливая то одного, то другого, приходили и уходили свидетели: Сима узнала соседей по лестничной клетке, дворника Егора, одноклассников сына, что-то рассказывала директриса, опасливая поглядывая на серого человека в первом ряду. В какой-то момент появилась Наташа с мамой, девушка отвечала на вопросы адвокатов и судьи, не подымая глаз и не глядя на Сергея, её мама шумела, обвиняла, махала руками.
Сима смотрела на Егорову, пытаясь понять по выражению её лица, кому она верит, кому не верит, будет ли приговор справедливым, или всё уже решено.
Это был длинный день, потом ещё один, и ещё. Когда судья объявила очередной перерыв и удалилась, скрывшись за узкой дверью со своей свитой — заседателями и стенографисткой — перед кафедрой, Сима увидела мышку. Маленький юркий зверёк с блестящими глазками, волоча за собой длинный хвост, появился из ниоткуда и теперь крался вдоль судейского стола, перебирая цепкими лапками. Сима загадала: если мышка доберётся до противоположного конца кафедры, то всё будет хорошо, а если нет, то... Мышонок осторожно двигался вперёд, изредка замирая на мгновения, обнюхивая на полу невидимые крошки, подёргивая тонкими усиками и шевеля носиком-пуговкой.
Горшенин демонстративно отрешенно перебирал бумаги в папке на столе, прокурор дремал, опустив голову на грудь, сладко похрапывая, Шварц постукивал ручкой по столу. Из судейской выбежала стенографистка, что-то пошептала на ухо Шварцу, прокурору и Горшенину. Они поднялись и прошли в судейскую. Туда же без всякого приглашения отправился и человек из горкома. Мышонок добрался до середины пути и пропал.
* * ** * ** * ** * ** * *
— Прежде, чем я приступлю с народными заседателями к обсуждению приговора, — судья жестом предложила всем сесть и расстегнула воротничок мантии, — хочу довести до Вашего сведения мои соображения. Товарищ прокурор, советую Вам подать ходатайство о переквалифицировании дела на менее тяжкую сто девятнадцатую.
— Но, — прокурор икнул и преданно посмотрел в глаза судье.
— Никаких «но», — прервала его Егорова. — Хотите дождаться, чтобы это сделал адвокат потерпевшего? Вы же опытный юрист и видите, к чему ведёт Лев Самуилович. Ни пострадавшая, ни свидетели не убедили меня, что имела место сто семнадцатая.
— Все свидетели подтвердили версию потерпевшей, — возразил Горшенин.
— Вы дурочку-то из меня не делайте, — вспыхнула Егорова. — Работать надо со свидетелями: сыпятся от элементарных вопросов адвоката обвиняемого, путаются, говорят одно, через минуту другое. Ну, вынесу я приговор по сто семнадцатой, будет аппеляция, к этому времени основные свидетели окончат школу. Вы уверены, что они не изменят свои показания? Сядем в лужу все дружно, да ещё газетчики помогут. Дело стало слишком резонансным. Люди ждут справедливого решения.
— Мы готовы ходатайствовать о переквалификации дела на сто девятнадцатую, — поспешил согласиться прокурор. — При условии, что обвиняемый получит реальный срок.
— Вы мне условия ставите? — ледяным тоном поинтересовалась Егорова. — Оказываете давление на суд? Хотите сказать, что этот мальчик представляет опасность для окружающих?
— Вы не подскажите, коллега, — неожиданно обратился к Горшенину Шварц, — когда у потерпевшей день рождения?
— Десятого сентября, — сообщил, порывшись в бумагах, Горшенин. — Какое это имеет значение?
— А мы имеем определенную коллизию, — с удовольствием поделился Лев Самуилович своими мыслями. — Моему подзащитному на момент происшествия было шестнадцать. В то время, как пострадавшей в сентябре этого года исполнится уже восемнадцать. То есть, Наталья Златопольская старше Сергея Спивака. Хотя мы и так все знаем, что девушки взрослеют раньше юношей. Пострадавшая, как можно было в процессе суда убедиться, вполне себе оформившаяся барышня. Советская конституция, самая демократичная конституция в мире, гласит, что у нас мужчины и женщины пользуются одинаковыми правами.
— В Конституции говорится, что у нас женщина пользуется теми же правами, что и мужчина, а не то, что они равны, — язвительно заметил Горшенин и тут же осёкся под взглядом судьи.
— Хотите подискутировать о трактовках? — оживился Лев Самуилович.
— Ни в коем разе, — открестился от очередного спора Горшенин.
Шварц прокашлялся и продолжил с видимым удовольствием:
— Так как товарищ прокурор желает заменить статью об изнасиловании на статью о вступлении в половые отношение с лицом не достигшем половой зрелости, имею намерение подать встречный иск к гражданке Златопольской о принуждении моего подзащитного к сексуальным отношениям. Для дочери такого высокопоставленного чиновника не составила бы труда найти слова убеждения.
— Что Вы себя позволяете? — вспыхнула судья. — Хотите превратить суд в балаган?
— Всё-всё, умолкаю, это были, так сказать, мысли вслух, — миролюбиво поднял правую руку вверх, словно сдаваясь на милость победителя, Лев Самуилович, а левой сделал незаметное движение в портфеле, и на весь кабинет из спрятанного там диктофона раздался шорох магнитофонной ленты и визг мадам Златопольской.
Присутствующие опешили от неожиданности, а когда отзвучали последние угрозы, молчавший до сих пор бесцветный человек из горкома встал и металлическим голосом вынес свой приговор, не подлежащий обжалованию:
— Дело переквалифицировать, щенку дать условный срок, а девку выпороть бы не мешало.
Ни с кем не прощаясь, он вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, от удара которой портрет Леонида Ильича Брежнева, смотревшего со стены по-отечески укоризненно, качнулся и рухнул на пол под гробовое молчание действующих лиц.