Про Симу. Часть из 19 из 28

Государственный адвокат позвонил через два дня и назначил встречу в пирожковой недалеко от Симиного дома.

Он тяжело плюхнулся на вздрогнувший под грузным телом стул, и, не представившись, дыхнув на Симу гнилым запахом изо рта, жадно поглощая пирожок с капустой, запивая мутным кофе из стакана, причмокивая и издавая булькающие звуки, сразу начал уговаривать её заставить Серёжу признаться.

— Поговорите с сыном, — проникновенно вещал он, громко сморкаясь между делом в грязный носовой платок. — Мне обещали, если он сознается, то получит восемь, хотя статья предусматривает до пятнадцати. Отсидит тихо от силы четыре и выйдет по УДО. Всего четыре, на свободу с чистой совестью совсем молодым человеком. В двадцать один жизнь только начинается! А будет упрямиться — получит на полную катушку. Все показания против него, дело громкое, пострадавшие — непростая семья, Вы же понимаете, у них всё схвачено, он в любом случае будет признан виновным. Кроме того, они требуют деньги, большие деньги — компенсацию за моральный ущерб, вы с сыном будете всю жизнь на них работать. Если Вы его уговорите, я попробую решить вопрос с компенсацией. Зачем мучить ребёнка, они все равно заставят сознаться, у них свои методы, они сломают его психологически и даже... Вы же понимаете, — в который раз повторил государственный защитник, оглядываясь по сторонам.

Симе стало страшно — она действительно понимала, что он говорит правду: они сожрут сына и не подавятся, Златопольские, лейтенант из милиции, серый человек из горкома, следователь, Светлана Павловна и этот жалкий адвокат с их силой, властью и беспринципностью. Запугают, подкупят, если не получится, то и забьют. А окружающие помогут — ничего не видели, не слышали, не знаем... Сима вспомнила лицо Сергея в синяках и кровоподтёках, его сгорбленную спину, руки за спиной, как он уходит в темноту тюремного коридора...

— Я могу получить свидание с сыном? — спросила Сима.

— Несомненно, — радостно засуетился адвокат, потирая жирные руки. — Я всё устрою.

В комнате для свиданий, где стояли накрепко прибитый к полу обшарпанный стул и три табуретки, где из надежно спрятанного за решёткой окна под самым потолком на серую стену падали редкие лучи тусклого мартовского солнца, где стоящий в углу конвоир старательно делал вид, что не слушает, о чём Сима говорит с сыном, Сергей и спросил её:

— Кто мой отец?

— Почему ты хочешь знать это сейчас? — удивилась Сима.

— Может быть, у него тоже есть связи, — ответил Сергей. — Он мог бы нажать на нужные кнопки, дёрнуть за верёвочки, и мне не пришлось бы сейчас сидеть здесь и решать, стоит ли мне брать на себя то, что я не совершал, чтобы стать для всех чудовищем, но спасти свою жизнь. Он мог бы меня защитить. Или тоже был чудовищем, что тебе стыдно рассказать мне правду? Я пошёл в него?

— Он был очень хорошим человеком, — сказала Сима. — Морской офицер, служил в войну с моим мужем на одном корабле, учился в Ленинграде в Академии.

— Он тебя бросил? — Сергей смотрел на Симу, не мигая.

— Нет, что ты, я сама, — Сима запнулась. — Я не знала, что он был женат, Игорь хотел развестись, но... Она ждала его с войны, я не смогла... И я не сказала, что жду ребёнка.

— Так я на самом деле Игоревич. Ты сама, ты не смогла, он не знал — у нас, как всегда, всё честно-пречестно. Значит, я в тебя. — Сергей встал. — Я не буду ни в чём признаваться, я понимаю, что нарушил закон, но я не преступник, я не бил и не насиловал. Что будет, то будет, и пусть этот вонючий боров ко мне больше не приходит.

У парадной Симу караулил Гинзбург — он нетерпеливо прохаживался по тротуару, старательно обходя кучки тающего снега и пропуская прохожих. Сима не сразу узнала его — она не любила ходить на родительские собрания, всё, что учителя хотели рассказать о сыне, они делали это на переменах, в столовой, в учительской или забегали к ней в библиотеку за свежими номерами журналов «Новый мир», «Юность» или «Иностранная литература». Подписка на эти издания было ограничена и сначала её разыгрывали в лотерею, но потом на профсоюзном собрании решили, что справедливо будет выписать их на школьную библиотеку и читать по очереди, которую Сима строго соблюдала. Ей было неловко, часто под завистливые взгляды других родителей, выслушивать на собраниях, как учителя наперебой хвалили её сына. А сейчас Симе совершенно не хотелось ни с кем говорить, и она попыталась незаметно пройти в парадную, но Гинзбург обернулся и цепко ухватил Симу за рукав пальто:

— Вы меня не узнаёте, я — Гинзбург, Александр Семёнович, папа Лены Гинзбург, — торопливо бормотал он, подымаясь за Симой по ступенькам. — Я счёл своим долгом объясниться с Вами. Леночка, она так переживает, не находит себе места, не спит ночами, и я тоже, и жена моя, Эллочка. Мы ведь видели эту кошмарную сцену, когда они избивали Серёжу.

— Что Вы хотите, Александр Семёнович, папа Лены Гинзбург? — Сима остановилась у своей двери и достала из сумки ключи.

— Это всё так ужасно, — Александр Семёнович говорил всё быстрее, боясь, что Сима зайдёт в квартиру и захлопнет дверь перед его носом. — Мы много говорили дома, я мог бы Вам чем-нибудь помочь?

— Вы уже помогли, — усмехнулась Сима. — Я видела свидетельские показания.

— Мне так стыдно, — Гинзбург извиняюще прижал к груди руки. — Но они допрашивали нас в тот же день, они пришли домой и угрожали, что Леночке не видать мединститута, как своих ушей, а она так мечтает стать врачом, как я, лечить деток. Эллочка, она очень нервная, у неё был срыв. Они грозили выслать нас за сто первый километр, они найдут, за что, я знаю их методы. Вы помните, дело врачей, тогда в пятьдесят втором, Эллочка была в положении, меня уволили, если бы эта усатая сволочь не сдохла, я не знаю, что с нами было бы. Еще раз Эллочка не перенесёт. У нас не было выхода, они всех запугали. Поймите нас.

— Все ждут моего понимания, и я всех понимаю, — не выдержала Сима, срываясь на крик. — Адвоката, которому дали задание, следователя, которому надо закрыть дело так, как от него требует начальство, директора школы, которой нужен очередной вымпел и звание заслуженного учителя РСФСР. Я даже Златопольских понимаю, они вырастили лживую дрянь, но хотят, чтобы их дочь была чистой и непорочной. А меня кто поймёт? Моего сына, которому грозит пятнадцать лет? Вы, Вы понимаете, что с ним будет, когда он выйдет, если вообще выйдет оттуда! Вас устроит моё понимание? Эллочка и Леночка могут спать спокойно!

— Мы могли бы помочь деньгами, — чуть не плача, прошелестел Гинзбург.

— Мне не надо от Вас ни копейки, — отрезала Сима. — Оставьте Эллочке на лекарства. Мне нужен адвокат, хороший адвокат.

— Конечно-конечно, адвокат, — обрадовался Александр Семёнович. —Шварц, Лев Самуилович, он — лучший, пишите скорее телефон, скажите, что от меня, Лёва сделает скидку, мы поможем с оплатой.

— Благодарить не буду, идите домой, Александр Семёнович, — устало сказала Сима, пряча в карман бумажку с номером телефона. — Надеюсь, Леночка станет хорошим врачом.

Следующим посетителем был дворник — Егор долго мялся, почёсывая затылок и переступая ногами в стоптанных ботинках, одергивал замызганный фартук и кашлял, приговаривая, что он человек подневольный, и жилплощадь у него служебная, а дочку муж бросил, и теперь она с грудным ребёнком ютится вместе с ним в крохотной дворницкой, и на пенсию ему скоро, кто же его теперь возьмёт, если с работы выгонят. И вообще, он так привык, ему что партия прикажет, то и сделает. Сам лично он против Симы ничего не имеет, он помнит, как она лестницы мыла, да и сынок у неё вежливый, всегда здоровается, не курит и мусор мимо урны никогда не кидает. Если что, пусть она обращается — лампочку там вкрутить или кран починить, они ведь соседи и советские люди, а советские люди должны помогать друг другу.

«Конечно, советские», — устало думала Сима. — «Не американцы же какие-то».