Про Симу. Часть 17 из 28

Через три года вместе с сыном Сима перешла в детский садик. По воскресеньям они ходили гулять в Летний сад или сидели, прижавшись друг к другу на симиной кровати: она читала вслух, Серёжа рисовал, а потом сочинял рассказы по картинкам. Сима картинки вырезала, сшивала в маленькие книжки и подписывала: Серёжа Спивак 3 года «Ёжик и его друзья», Серёжа Спивак 3, 5 года «Приключения маленького мальчика в большом городе», Серёжа Спивак 4 года «Про бескозырку, матроску и дальние страны». На детских утренниках Серёжа декламировал «Муху-цокотуха», страшно рычал и хмурил брови, изображая зловещего паука, и читал наизусть проверяющим из РОНО рассказ Крупской «Владимир Ильич Ленин».

В пять лет он знал все буквы и теперь сам читал вслух Симе, а она рисовала иллюстрации. Они ходили в зоопарк кормить медведя, в Этнографический музей на выставку костюмов народов России и в Большой кукольный театр на Некрасова смотреть «Сказку о царе Салтане» и «Тимура и его команду».

— Вырастишь маменькиного сыночка, — ворчала Бэлла Петровна. — У самой чулки штопаны-перештопаны, а она билеты в цирк притащила.

— В Советской стране у ребёнка должно быть счастливое детство, — смеялась Сима. — Я абонемент в бассейн достала. Ничего, справимся, меня лектором в обществе «Знание» взяли, буду рабочим на производстве в обеденный перерыв лекции о литературе читать, сеять разумное, доброе, вечное.

Серёжа невероятно полюбил поездки с лекциями, особенно, если надо было ехать на кондитерскую фабрику имени Крупской. Усевшись в первом ряду, внимательно слушая, как мама рассказывает о Петербурге Достоевского или Пушкина, он ловил сладкие запахи, исходящие от белых халатов работниц — вот эта тётенька пахнет карамельками, такие были в кулёчке, что дарили детям в детском саду на Новый год. А вот эта — шоколадом! Баба Бэлла приносила большую такую шоколадную конфету с Гулливером на картинке.

К концу лекции Серёжа нетерпеливо ёрзал на стуле, ожидая когда их позовут в столовую пить чай. Вот там можно было наесться сладостями от души — и вафлями, и печеньем, и даже зефиром. Еще и с собой заворачивали! Можно на следующий день Наташку из второй средней группы угостить.

Ездить на «Холодильник», как Сима называла Ленхладокомбинат, Серёжа тоже любил, но меньше — мороженого много не съешь, мама не разрешает — горло заболит, да и с собой не возьмешь. Но больше всего ему нравилось в типографии: Серёжа, как завороженный смотрел, как из огромных машин, мерный стук которых не затихал ни на минуту, выходили яркие страницы с картинками, укладываясь в аккуратные стопки, как их потом везли на больших тележках в другой зал, а оттуда они возвращались на этих же тележках, но уже настоящими книжками, блестящими, нарядными, вкусно пахнущими красками. Серёжа незаметно гладил твердые обложки и радовался — сколько интересных книг он сможет прочесть!

В школу они тоже пошли вместе: Серёжа в первый «А», Сима на работу в школьную библиотеку.

Учиться Серёже понравилось: во-первых, было легко, во-вторых, его всегда хвалили и ставили в пример другим детях, в-третьих, он оказался в одном классе с Наташкой, и их посадили за одну парту. Сначала его выбрали командиром звёздочки, потом председателем совета отряда, а в седьмом классе — председателем совета дружины.

— Серафима Фёдоровна, — восхищалась первая учительница Ирина Петровна. — У него скорость чтения быстрее нормы для третьеклассников.

— Серафима Фёдоровна, — радовалась учительница русского и литературы Агнесса Сергеевна. — Сочинение Вашего сына по «Тарасу Бульбе» победило на городском конкурсе.

— Серафима Фёдоровна, — хвасталась старшая пионервожатая Люся, — благодаря Серёже наша дружина признана в районе правофланговой.

— Серафима Фёдоровна, — негодовал математик Николай Викторович. — Сергей слишком увлекается гуманитарными предметами, а у него совершенно аналитический склад ума. У Вас в роду были математики?

— Серафима Фёдоровна, — осторожно просила директриса Светлана Павловна. — Дети говорят, что Серёжа Спивак поправляет на уроках «англичанку». Я понимаю, она — пожилой человек, ей скоро на пенсию, но пусть он будет немного скромнее.

— Сима, — ругалась Бэлла Петровна, — пора о себе подумать, у тебя никакой личной жизни.

— Бэлла Петровна, — отмахивалась Сима. — Сейчас моя личная жизнь из бассейна прибежит, холодная и голодная.

Бэлла Петровна сдала сразу, неожиданно и бесповоротно — выйдя на пенсию, она по привычке собиралась каждое утро и отправлялась в поликлинику, где консультировала коллег и помогала в регистратуре, но двигаться ей становилось всё труднее, и она продолжила свою лечебную деятельность по телефону. Сидя на стульчике в прихожей, тяжело дыша, но ни на ноту не сбавляя в голосе профессиональной уверенности, Бэлла Петровна наставляла своих давних пациентов:

— Что Вас волнует? Зуб? Зуб не может волновать, волновать может отсутствие любовника или денег, а зуб может болеть, и его надо лечить.

— Сколько-сколько Вам лет? Удалять зуб мудрости в Вашем возрасте — непозволительная роскошь.

— Ваша тёща от боли не может открыть рот? Радуйтесь тишине! Хуже, если она не сможет рот закрыть.

— С чего Вы решили, что Вы обязательно потеряете зуб у другого стоматолога? Врач положит его Вам в пакетик.

В день, когда Серёже исполнилось шестнадцать лет, Бэлла Петровна позвала к себе Симу. Забытый едкий запах ударил Симе в нос, словно сырое ватное одеяло только что принесли из химчистки и расстелили на мокром полу посреди комнаты.

— Я скоро умру, — сообщила Бэлла Петровна тоном, не терпящим возражений, прикрыв салфеткой стоящий на тумбочке у дивана стройный ряд аптечных пузырьков.

— Бэлла Петровна, — охнула Сима. — Что Вы говорите?

— Не спорь со мной, дорогая, — продолжила по-деловому, будто речь шла об обыденных вещах, Бэлла Петровна. — Я хоть и зубной, но все-таки врач. Вот сберкнижка на предъявителя — здесь деньги на похороны и на плиту. Памятников не надо. Постарайся устроить меня поближе к Лидии Георгиевне, хотя уже двадцать лет прошло, но ты дай, кому надо. Вот справка о реабилитации моего отца — пусть его имя на плите допишут. Сколько останется, Серёжке отдай — купит себе магнитофон, он давно мечтает, будет Высоцкого своего слушать в память о бабе Бэлле.

— Бэллочка Петровна, — слёза навернулись Симе на глаза. — Вы ещё у Серёжи на свадьбе плясать будете, Вы же обещали.

— Не буду, — вздохнула Бэлла Петровна. — Разве что сверху погляжу. Вот так, деточка, незаметно жизнь превращается в анамнез, анамнез в диагноз, а диагноз в эпикриз. А теперь главное, — она достала из квадратной коробочки синего бархата золотую медаль, на одной стороне которой был выбит двуглавый орёл, а на другой красовалась покровительница наук Минерва, стоящая с поднятым в левой руке светильником. В правой руке у неё был лавровый венок, у ног — сова, бумажные свитки, глобус и надпись «Преуспевающему».

— Что это? — Сима осторожно взяла в руки увесистый слиток чистого золота.

— Папочка мой получил за отличные оценки по всем предметам гимназического курса. Вторая его Императорского Величества Александра Первого Санкт-Петербургская Гимназия. В блокаду сохранила, не обменяла. Как меня ногами вперёд вынесут, комнату мою сразу опечатают. Ты беги по инстанциям, чтобы она тебе досталась: Серёжка скоро барышень водить начнёт, да и тебе хватит лифчики под одеялом надевать. Продашь медаль — на всех бюрократов хватит. И ещё, — Бэлла Петровна прикрыла глаза, помолчала несколько минут и продолжила. — Твой сын спрашивал меня о своём отце.

— Серёжа? — испугалась Сима.

— А у тебя есть ещё дети? — грустно пошутила Бэлла Петровна. — Не волнуйся, я ему сказала, что не знаю.

— Спасибо, — выдохнула Сима.-

— Это неправильно, это так неправильно, — покачала головой Бэлла Петровна. — Ребёнок имеет право знать, кто его отец.

Продавать медаль не пришлось: в райисполкоме пошли навстречу вдове героя, матери-одиночке с разнополым ребёнком. Пригодилось даже письмо из общества «Знание» о том, что Симе надо готовиться к лекциям, и грамота ученику девятого класса Серёже Спивак за победу в городских соревнованиях по плаванию.

— Мама, а почему у нас нет родных? — спросил Сергей, растянувшись на раскладушке посреди теперь уже своей комнаты, подложив под голову альбом с семейными фотографиями семьи Лещинских и гордо глядя на дело рук своих — аккуратно поклеенные обои в серых тонах с замысловатым рисунком, напоминающим восточный ковёр.

Сначала пришлось соскоблить старые обои, появившиеся у Бэллы Петровны в начале пятидесятых после первого послевоенного ремонта. Под ними Серёжа обнаружил пожелтевшие газеты, и в перерывах, в ожидании, пока Сима сварит очередную порцию клея из крахмала и муки, он читал статьи почти двадцатилетней давности в «Советском искусстве», единственной газеты, которую выписывала покойная соседка, говорившая, что там хотя бы можно встретить слово «культура»:

«В американских планах подготовки новой мировой войны значительной место уделяется идеологической обработке населения Западной Европы. Из Соединенных штатов непрерывным потоком поступает голливудская стряпня, пропагандирующая войну, гангстеризм, аморальность.»

«Дорогой Иосиф Виссарионович, мы, делегаты Четвёртой Всесоюзной Конференции сторонников мира, выражаем Вам чувства глубокой преданности и уважения. Да здравствует великий знаменосец мира, верный друг и учитель всех народов, наш любимый товарищ Сталин! »

— Кошмар, — возмущался Серёжа, читая некоторые статьи вслух, — идолопоклонство какое-то, как у дикарей! В какое дикое время вы жили. Дальше еще хлеще:

«Сообщение ТАСС. Некоторое время тому назад органами государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза.

В числе участников этой террористической группы оказались: профессор Вовси М. С., врач-терапевт; профессор Виноградов В. Н., врач-терапевт; профессор Коган М. Б., врач-терапевт; профессор Коган Б. Б., врач-терапевт; профессор Егоров П. И., врач-терапевт; профессор Фельдман А. И., врач-отоларинголог; профессор Этингер Я. Г., врач-терапевт; профессор Гринштейн А. М., врач-невропатолог; Майоров Г. И., врач-терапевт. Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, — состояли в наёмных агентах у иностранной разведки.»

— Почему у нас нет родных? — повторил Сергей. — И где твой семейный альбом?

Семейный альбом у Симы был: она нашла его в сундуке в квартире на Молдаванке среди слежавшихся простыней и парадных скатертей и привезла с собой в Ленинград. Он лежал на антресолях, спрятанный среди старой обуви, которую носить нельзя, а выбросить рука не поднимается, и пустых стеклянных банок с прицелом на будущие заготовки, которыми после смерти Бэллы Петровны заниматься никто не будет. На жестких страницах с водяными знаками, вставленные в вырезанные рамки, жили Симины бабушки и дедушки, сестричка Фроима и братик Хавы, растерзанные озверелыми черносотенцами, там на фоне верной кобылы улыбался Фроим и над пыхтящим примусом колдовала Хава, там смеялись Гришка с Борькой, гоняясь за Шмоном, там были соседи и друзья, молодые, весёлые, живые... Её близкие — её боль, невыносимая, никуда не пропавшая с годами, спрятавшаяся в глубине души, словно загнанный зверёк, боль, которую Сима боялась и которая появлялась всегда резко, страшно, вдруг. Эта боль была такой яростной, что Симе казалось, еще немного, и она заполнит её всю и разорвёт. А ей надо жить, у неё Серёжа, она нужна ему и будет нужна ещё долго. Она запрещала себе думать, вспоминать, возвращаться даже в мыслях на одесскую улицу своего детства, залитую слепящим солнцем, звенящую голосами родных, пахнущую любовью и добротой. Эта была её ноша, даже маленькую толику которой она не хотела перекладывать на сына.

В пятом классе в предпоследний учебный день перед зимними каникулами Серёжа прибежал домой красный от возбуждения и с порога закричал:

— Мама, я есть хочу, давай скорее, мне бежать надо, — бросив под вешалку пальто, шапку и скинув галоши, он сполоснул руки под краном на кухне и плюхнулся на табуретку.

— Что за спешка такая? — Сима налила в тарелку рассольник и достала из холодильника сметану. — До тренировки ещё два часа.

— Неаа, — промычал Серёжа, обжигаясь горячим супом. — Я сегодня в бассейн не пойду, мы с ребятами договорились Веньку Шулера бить.

— И чем же он провинился, что вы его приговорили? И почему он шулер? — удивилась Сима.

— Это фамилия такая, жид он, а жиды у людей головы отрезают и играют ими в футбол, — охотно поведал Серёжа. — Мне Петька из шестого «б» рассказал. А ещё они пьют кровь у маленьких детей.

— Во-первых, — побледнела Сима, — ты больше никогда не будешь повторять эти гадости, и чтобы я не слышала этого мерзкого слова.

— Ладно, ладно, — не стал спорить Сергей, — ну не жиды, а евреи.

— А во-вторых, — спокойно продолжила Сима. — Ты никуда не пойдешь. Сейчас ты доешь, переоденешься, и мы будем с тобой читать одну книгу.

— Книгу, — протянул Сергей и вскочил, — ну мы, как всегда, вечером почитаем, я ребятам обещал, что сейчас выйду.

— Нет, — Сима встала и загородила собой дверь из кухни. — Мы будем читать сейчас. Она называется «Дневник Анны Франк».

— Я не хочу читать дневник какой-то девчонки, — возмутился Сергей, — небось про глупости всякие да куклы. Лучше давай про «Тимура и его команду».

— Мы будем читать эту книгу, а потом поговорим, — твёрдо сказала Сима.

Тоненькую невзрачную книжку в сером переплёте в единственном экземпляре привезли в школьную библиотеку вместе с «Тайной двух океанов» Адамова, «Янки в Петрограде» Шагинян и «За далью даль» Твардовского«. Сима оформила новые поступления, как полагается, — внесла в картотеку, завела формуляры, наклеила для них конвертики на разворот и поставила штемпели на первую, семнадцатую и последнюю страницы. И взяла домой почитать, чтобы знать, как рекомендовать их школьникам. Через неделю Сима вернула книги в библиотеку, все, кроме одной. «Дневник Анны Франк» она оставила дома, навечно вписав её в свою учётную карточку. Аккуратно завернутая в газету, книга пряталась в шкафу у Бэллы Петровны.

— Как они пропустили это? — изумилась Сима. — Неужели у нас действительно что-то меняется?

— Вы знаете, Симочка, в истории бывают временные трудности, а бывают и временные радости, — объяснила мудрая Бэлла Петровна. — Пусть книжечка поживёт у нас от греха подальше.

Сима закончила читать Серёже книгу и посмотрела на часы.

— Уже поздно, — сказала она притихшему сыну. — Ложись спать, и завтра ты найдешь Петьку из шестого «Б» и объяснишь ему, как он неправ. А летом съездим в Либаву, где я до войны жила.

— Урааа!! — закричал Серёжа и нырнул под одеяло. — Ты -лучшая мамочка на свете!

Но уже через минуту встревоженно выпутался из уютного кокона:

— А такого города на карте нет, я точно помню!

— Спи, неугомонный, — Сима поправила одеяло, — есть такой город, он теперь называется Лиепая.

— Объяснил? — спросила она на следующий день, глядя, как сын прикладывает к заплывшему глазу льдинку из морозильника.

— Объяснил, — вздохнул Серёжа.

— Вот и молодец, — похвалила его Сима.

А сама она была всё еще не готова объяснять, ни что за круглые чёрные шапочки на голове мужчин на фотографиях в её альбоме, ни почему подписи сделаны странными крючками, а не обычными буквами, и ни как и когда из Симхи Фроимовны она превратилась в Серафиму Фёдоровну.

**************

— Серёжа, ты же знаешь, они погибли во время войны, и все фотографии пропали, — в очередной раз ушла от ответа Сима и, вытерев полотенцем руки от клея, села рядом с сыном.

— А отец? — не отставал Сергей. — Мам, у меня его фотографии тоже нет. Ты же не будешь, как в детстве, рассказывать мне, что он ушёл в дальнее плавание. Хотя бы имя я его могу знать вместо прочерка в метрике. Отчество, я понимаю, у меня, по твоему погибшему мужу? Когда же ты мне откроешь настоящую военную тайну?

— Давай не сегодня, — Сима потрепала Сергея по плечу. — Нам ещё целую стену клеить.

Первый раз про отца он спросил, когда ему было лет пять. Они шли из садика домой: Серёжа уныло плёлся рядом с Симой и ныл всю дорогу, теряя галоши в февральских сугробах и прижимая к груди бумажный кораблик, сделанный в группе ко Дню Советской Армии.

— Почему у меня нет папы? — жалобно всхлипывал Серёжа. — У всех детей есть, а у меня нет. У Наташки ещё даже дедушки есть, целых два. А у меня нетууу...

— У тебя есть бабушка Бэлла, — утешала сына Сима.

— Она ненастоящая бабушка, — скулил Серёжа, размазывая слёзы по щекам мокрой варежкой на резинке, — настоящая это когда чья-то мамаааа, а она ничья мамаааа. Мне даже кораблик некому подарить. Наташка хотела его себе забрать, сказала, ей много подарков надо, а мне дарить некому, где мой папааааа...

— Хочешь, купим тортик к чаю? — попыталась отвлечь сына-сладкоежку Сима. — «Сливочное полено» или «Сказку»?

— С шоколадным кремом? И розовыми цветочками? — обрадовался Серёжа.

— С кремом, цветочками и зелёными листиками, — подтвердила Сима.

— Хочу, — радостно сообщил Серёжа и заныл опять, — и про папуууу тоже хочу.

— Хорошо, — не выдержала Сима, еле сдерживаясь, чтобы самой не заплакать. — Я расскажу тебе про папу, но ты дашь мне слово, что больше не будешь о нём спрашивать и никому про него не расскажешь, потому что это военная тайна.

— Хорошо, — тут же согласился Серёжа и перестал канючить. — У меня будет военная тайна? Как у Мальчиша-Кибальчиша? А если меня поймают буржуины?

— Если тебя поймают буржуины, — повторила Сима, — то и тогда ты не должен выдать эту тайну. Хотя сейчас никаких буржуин нет. Красная армия всех победила.

— Вообще никому-никому нельзя? — не унимался Серёжа. — Даже Наташке, и бабе Бэлле?

— Никому, — строго сказала Сима. — Обещаешь?

— Обещаю, — торжественно произнёс Серёжа, — честно-пречестно.

— Твой папа, — Сима задумалась на минуту, — твой папа — капитан на большом-большом корабле. Он отправился в секретное плавание, чтобы найти и уничтожить плохих людей, которые хотят погубить всех малышей в Советском Союзе.

— Они фашисты? — заговорщицки прошептал Серёжа.

— Фашисты? — переспросила Сима. — Ну, почти. Капиталисты.

— Капиталисты... — понимающе повторил Серёжа. — А когда он всех победит, он ко мне вернётся?

— Конечно, вернётся, — уверенно сказала Сима. — Если ты будешь хорошо себя вести и есть по утрам манную кашу.

— Ну вот, — тяжело вздохнул Серёжа. — я так и знал, что всё опять закончится манной кашей. И в баню он будет со мной ходить?

— И в баню, — улыбнулась Сима, зная какой ужас наводит на сына каждый поход в баню в женский день.

Голых тёток с мочалками и тазами, толкающихся скользкими телами в душном зале, наполненном паром и громкими разговорами о своём, о женском, Серёжа боялся больше, чем злокозненную Бабу-Ягу. Воскресным утром, едва открыв глаза, он впадал в невероятную печаль, представляя поход в Баню номер два на углу Пятой линии и Среднего проспекта.

В следующий раз об отце Сергей спросил Симу в комнате для свиданий в Следственном изоляторе номер один, именуемом в народе по старинке «Кресты».