Про Симу. Часть 16 из 28

Сима увидела Игоря сразу: он стоял перед зданием института, ёжась от пронизывающего ветра. Увидев её, Игорь радостно заулыбался.

— Девочки, а у Симочки нашей новый часовой. Иди скорей, а то уведут! — подтолкнула Симу в спину староста группы Валя.

— И не надейтесь, не отдам, — рассмеялась Сима.

Они встречались после занятий и шли знакомой дорогой к трамваю, но теперь Сима рассказывала Игорю о том, что в доме, где находится институт, у владельца особняка фельдмаршала Салтыкова бывал Суворов с частными визитами и по делам государственной службы. Именно там, в рабочем кабинете Салтыкова, в присутствии императора Александра I командующим русским войсками в войне с Наполеоном был выбран Кутузов. Потом апартаменты в доме снимала дочь Кутузова Елизавета с его внучкой Дарьей, в которую был влюблён сам Александр Сергеевич. Хотя он еще много в кого был влюблён. Комнаты Елизаветы Михайловны Пушкин описал в «Пиковой даме». А сам он тоже был игрок заядлый.

И Сима читала наизусть:

Но мне досталася на часть

Игры губительная страсть...

Страсть к банку! Ни любовь свободы,

Ни Феб, ни дружба, ни пиры

Не отвлекли б в минувши годы

Меня от карточной игры —

Задумчивый, всю ночь, до света

Бывал готов я в эти лета

Допрашивать судьбы завет,

Налево ль выпадет валет.

Уже раздавался звон обеден,

Среди разбросанных колод

Дремал усталый банкомет

А я, нахмурен, бодр и бледен

Надежды полн, закрыв глаза

Гнут угол третьего туза.

(А. Пушкин)

Игорь театрально хлопал, и Сима продолжала:

— Особняк Салтыкова строил архитектор Кваренги, тот же, кто проектировал Смольный и Эрмитажный театр, вон там, на Зимней канавке. Здесь от несчастной любви к Герману утопилась Лиза в опере Чайковского, а у Александра Сергеевича в повести этого нет. Завистники распускали слухи, что арка над канавкой обязательно рухнет, и Екатерина велела устроить пир под ней, чтобы защитить любимого архитектора. А вот и наши Атланты. Вообще-то, Атлант был один, сильный, но глупый. Геракл попросил его на минутку подержать небо, и сбежал. Мне девочки рассказали: если влюбленные погладят большой палец на ноге правого Атланта, то их ждёт долгая счастливая жизнь.

Сима остановилась:

— Ну?

— Что? — спросил Игорь.

— Как что? — строго сказала Сима. — Гладь!

И Игорь послушно погладил.

Лето наступило неожиданно: ещё только вчера, выходя утром из дома, Сима зябко куталась в пуховой платок, заворачиваясь в него, как гусеница в кокон, и застегивала на все пуговицы пальто, а сегодня захотелось снять надоевшие за долгую зиму чулки, расстегнуть пуговицы на блузке и подставить лицо под теплый ветер, пахнущий грозой, свежей травой и почему-то арбузами.

Занятия в институте закончились, и вечерами Сима с Игорем готовились к экзаменам, склонившись над учебниками: Сима над «Очерками по истории библиотечного дела в России», Игорь над «Таблицами непотопляемости корабля» Крылова. Время от времени Игорь откладывал таблицы в сторону и склонялся на чертежами, разложенными на обеденном столе, в задумчивости почесывая висок навигационной линейкой и напевая «Каким ты был, таким остался, орёл степной, казак лихой, зачем-зачем ты повстречался, зачем нарушил мой покой».

По воскресеньям они ходили в кино или ездили с Финляндского вокзала на электричке в Сестрорецк купаться в парке Дубки. Сима лежала на прохладном песке в тени шелестящих тяжелыми ветками дубов, посаженных при Петре I, слушала, как хохочут беспокойные чайки, смотрела, как Игорь бродит по мелководью Финского залива, разгоняя набежавшие водоросли, и знала, что счастье есть. А ещё скоро август, отпуск, и у неё, и у Игоря. Сима с трудом уговорила Анну Семёновну поменяться с ней месяцами, тайно надеясь, что они смогут поехать отдыхать вместе с Игорем. Куда-нибудь на море, снять комнату недалеко от пляжа, купаться после захода солнца, ловя, как в детстве, ускользающий в глубину искрящийся голубым светом планктон, засыпать под стрекочущих цикад и шорох волн, просыпаться, едва начнёт светлеть горизонт. А ещё набрать с собой книг и читать Игорю вслух. Хотя бы «Студенты» Трифонова или «Даурию» Седых, а то руки не доходят. Девчонки из группы очень хвалили. И привезти Бэлле Петровне в подарок рапан- если приложить его к уху, можно услышать шум волн, разбивающихся о камни. Перламутровую раковину нежно-розового надо будет купить у старых рыбаков, дремлющих под зонтиком на послеобеденном рынке. Ведь Игорь никогда не был на Чёрном море — вырос на Баренцевом, служил на Балтийском, а на Чёрном не был. Лучше ехать в Херсон, там дешевле, чем в Крыму. Денег должно хватить — Сима уже год откладывала на холодильник. Об этом чуде под названием «Москва» производства автомобильного завода ЗИС она услышала по радио и теперь мечтала, что скоро ей не придётся, как цирковой акробатке, забираться на высокий подоконник, чтобы достать сетку с продуктами, отдыхающими на свежем воздухе, чтобы не испортиться. И по магазинам можно будет ходить реже, простаивая бессмысленно часы в очередях: сначала в отдел выбрать и взвесить товар, потом в кассу заплатить и получить чек, потом опять в отдел получить свой пакетик-кулёчек. Поставила продукты в холодильник на неделю и отдыхай. Ничего, холодильник подождёт! Всё равно, её номер очереди не скоро подойдет — раз в месяц Сима ездила отмечаться в Гостиный Двор.

— Всё, — Игорь бросил на стол папку и закружил Симу по комнате. — Сорок пять суток свободы с оплаченным билетом в оба конца.

— Ура! — обрадовалась Сима. — Можем ехать на море!

— Слушай, — Игорь осторожно поставил Симу на пол. — Мне надо с тобой поговорить серьёзно.

Сима замерла: неужели это случится, прямо сейчас Игорь сделает ей предложение? Конечно, можно жить вместе и так, штамп в паспорте — это не главное, но когда через год Игоря после Академии отправят к месту службы, если они не распишутся, она не сможет с ним поехать.

— Слушаю, — Сима села к столу и, как примерная школьница, аккуратно расправила на коленях юбку.

— Мне надо поехать в Мурманск, ненадолго, — сказал Игорь. — Я разведусь и вернусь.

— Что ты сделаешь? — не поняла Сима.

— Разведусь, — повторил Игорь. — Разведусь и вернусь к тебе.

— Кто она? — спросила Сима ровным голосом, словно не услышала ничего необычного.

— Медсестра из госпиталя в Кронштадте, где я с аппендицитом лежал, — ответил Игорь.

«Жаль, что я не врач, могла бы написать статью в научный журнал: «Аппендицит и его роль в создании ячейки общества», — отстраненно, как о чём-то совсем постороннем, подумала Сима.

Она встала, вышла в коридор, подошла к входным дверям и распахнула их настежь:

— Уходи.

— Я знаю, я виноват, что не сказал раньше... — начал Игорь.

— Пожалуйста, уходи сейчас, — прервала Сима. — И больше сюда не приходи.

— Я не смогу без тебя, — Игорь подошел к Симе и попытался обнять.

— Нет, — отшатнулась Сима. — Я не хочу тебя видеть.

Дождь. Почему в в этом городе всегда идёт дождь? В Одессе везде было море, а здесь — противная сырость со всех сторон. Этот проклятый дождь идёт в любое время года: осенью моросит без конца и края, соревнуясь с ветром, сбивает с деревьев листья, превращая их красно-желтую карусель под ногами в грязную жижу, весной обрушивается стеной из раскатов грозы неожиданно и громко, разгоняя бегущих прохожих быстрее поливальной машины, зимой, сменяя неуверенно падающий снег, превращается в колючие льдинки, не долетев до земли, и тут же тает, убегая ручейками к почерневшим сугробам, и даже летом, наплевав на все прогнозы погоды, радостно напоминает, кто в этом городе правит бал. Вот вы соорудили на голове сногсшибательную причёску, мужественно проспав всю ночь на бигудях, предварительно щедро смочив волосы сахарной водой? Поторопились, милая барышня, пышные локоны быстро превратятся в сладкие сосульки. И босоножки, добытые к несостоявшемуся отпуску в многочасовой очереди-спирали в ДЛТ, лучше взять в руки, иначе пузырящиеся жизнерадостно лужи превратят их в мокрое ничто. Платьице у вас красивенькое, мокрое-мокрое, оно так откровенно облегает вашу фигурку, явно намекая, что с ней всё в полном порядке, вот только в таком виде в Князь- Владимирский собор, пожалуй, не пустят. А может быть, дождь, особенно сейчас, не так уж и плох? Он мастерски спрячет слёзы, текущие по щекам вперемежку с быстрыми каплями августовского ливня.

— Дитя мое, Вы плачете? У Вас что-то случилось? — Священник в длинной черной рясе почти неслышно поднялся по ступенькам крыльца.

— Что Вы, нет, у меня всё хорошо. Это дождь, просто, летний дождь, — растерялась Сима.- Проходи, милая, не бойтесь, храм — дом божий, здесь всем рады.

 

— Игорь звонил, — Бэлла Петровна ожесточенно тёрла клеёнку на кухонном столе, рискуя продырявить на самом видном месте. — Пять раз. И приходил. Два раза.

— А на улице снова дождь, ещё пару таких дней, и нас смоет прямо в Неву, и поплывём мы, — задумчиво сказала Сима и напела:

По морям, по волнам,

Нынче здесь, завтра —там.

Ты, моряк, уходишь в море,

Оставляешь милых в горе.

Скажешь только им «Прощай! »

И как звали поминай.

 

— Сима, ты не права, — Бэлла Петровна бросила тряпку на стол. — Он тебя любит, и ты его. Так нельзя.

— Нельзя обманывать. И еще нельзя брать чужое, меня так мама с папой научили, — резко ответила Сима.

— Глупости, не ты первая и она не последняя, ты ей ничем не обязана, это жизнь, — возмутилась Бэлла Петровна. — Игорь тебя не обманывал, просто не всё сразу рассказал!

— Я не смогу, Бэлла Петровна, — возразила Сима. — Она его с войны ждала, верила, надеялась, а я приду и уведу? Как в народе говорят: на чужом несчастье...

— У них даже детей нет, — буркнула соседка.

— Вы знали? — опешила Сима. — И не сказали мне??

— А зачем? — удивилась Бэлла Петровна. — Тебе через год тридцать, хочешь всю жизнь, как я, одна куковать?

— Не буду я одна куковать, — улыбнулась неожиданно Сима и погладила свой живот. — Теперь уж точно, не буду. Я сегодня у врача была. Семь -восемь недель.

— Сииимаа, — протянула Бэлла Петровна. — А я думаю, что это ты зелёная с лица стала. Ты себе думай, что хочешь, а Игорь должен знать.

— Нет, — отрезала Сима. — Расскажите, я комнату обменяю и съеду!

— О ребёнке подумай, — возмутилась Бэлла Петровна. — Ему столько всего будет надо, куда ты со своей библиотечной зарплатой?

— Бог никогда не допустит, чтобы вы были испытываемы сверх сил, и Он верен Своим обещаниям, — процитировала Сима утреннего священника. — Так, кажется, в Новом Завете сказано?

— Так, — согласилась Бэлла Петровна. — Первое послание коринфянам апостола Павла. А у вас что, Библию преподают?

— Нет, — усмехнулась Сима. — Диалектический материализм. По учебнику товарища Митина. Бытие определяет сознание, единство и борьба противоположностей, переход количественных изменений в качественные, отрицание отрицания. Идёмте спать, Бэлла Петровна.

 

«Скоро, уже совсем скоро», — думала Сима, поглаживая неспокойный живот и отрывая листочки с пузатого календаря, висящего над телефоном в коридоре. Каждый год утром первого января Бэлла Петровна торжественно снимала опустевшую картонку старого календаря и вешала новый. При этом она незаметно крестилась и выдыхала: «Ну, с Богом! »

Первое января — 90 -летие Декларации Линкольна об освобождении рабов.

Четырнадцатое января — День создания трубопроводных войск СССР.

Двадцать первое января — умер Владимир Ильич Ленин, вождь мирового пролетариата.

Шестое февраля — 10 лет со дня окончания строительства Челябинского металлургического завода.

Шестое февраля — родился Н. Д. Зелинский, крупный советский учёный-химик, академик, Герой Социалистического Труда.

Двадцать третье февраля — 35 лет со дня первой победы молодой Рабоче-Крестьянской Красной Армии над войсками германского империализма.

Двадцать седьмое февраля — 20 лет поджогу Рейхстага, приведшего к запрету Коммунистической партии Германии.

— Мальчик, точно мальчик, — приговаривала соседка, глядя, как у Симы ходуном ходит живот. — Ишь, как толкается, футболистом будет. Ты сама-то кого хочешь?

— Мне всё равно, — стоически отвечала Сима, мечтавшая в глубине души о девочке. — Лишь бы здоровенький.

— Это правильно, — соглашалась Бэлла Петровна. — Но лучше мальчик, им в жизни-то попроще будет, чем нам, бабам. Да и с именем мороки нет, ведь Серёжей назовешь?

— Сережей, — кивала Сима, в сотый раз перекладывая аккуратные стопочки подгузников, нашитых вручную из принесенной Бэллой Петровной из поликлиники марли.

А вот с девочкой как? Хотелось бы Хавой, как маму, но куда она с таким именем после процессов «Еврейского антифашистского комитета» и «дела врачей-вредителей». Хорошо ей Любочка Миркина помогла паспорт поменять, а то могли и её упечь из Ленинграда на сто первый километр, и это ещё в лучшем случае.

Ходили упорные слухи, что стоят на запасных путях вагоны, приготовленные к выселению евреев из больших городов далеко на восток, где до войны появилась автономная еврейская область с центром в Биробиджане. Якобы для спасения от народного гнева. Сима покрывалась холодным потом каждый раз, когда в библиотеку приходила очередная директива о врагах народа и заведующий принимался яростно кромсать старые газеты и требовать тщательнее проверять книги на полках в поисках неблагозвучных фамилий — всех этих «предателей и космополитов» Вовси, Фельдманов, Коганов, Гринштейнов, окопавшихся в рядах честных советских людей. Если только он узнает, что она совсем не Серафима Фёдоровна, и уж совсем не русская... Она почти наяву видела, как он, глядя на неё осоловевшим взглядом и дыша неубиваемым перегаром, шипит: «Я так и знал, я так и знал...»

Так что, если девочка, Лидой будет, как Лидия Георгиевна.

После работы Сима отправлялась в ДЛТ, где, простаивая часами в детском отделе, собирала по списку приданное малышу: пелёнки байковые, шесть штук, вот эти такие славные, с мишками и зайчиками, и пелёнки тонкие, десять, пока хватит, можно кипятить каждый день и вешать на ночь на батареи, чтобы высохли. Чепчики тонкие и тёплые, шапочку вязаную с пушистым помпоном и батистовый платочек под шапочку, чтобы ушки не надуло, распашонки со смешными завязочками на спине, байковое одеяльце и ватное одеяло, тяжёлое, стёганое, как раз на мартовскую погоду, когда рожать предстоит. Ещё пинеточки, такие хорошенькие, когда они ещё малышу понадобятся, но устоять совершенно невозможно. Ленту Бэлла Петровна купить обещала, когда ребёнок родится: голубую для мальчика — розовую для девочки. И не забыть купить бутылочки с сосками, а то вдруг у неё молока не будет. Кроватку детскую дворник принёс, соседи выбросили, купать можно в тазике для белья, а коляску потом и в комиссионке с декретных приглядеть.

В магазине Сима столкнулась с Геккером. Она узнала его сразу — всё такой же высокий, подтянутый, в морской форме без погон и совершенно седой.

— Простите, — неуверенно спросил Геккер, вглядываясь в её лицо. — Вы случайно не жена старшего лейтенанта Головина? Мы служили вместе в сорок первом в Либаве. Не могу вспомнить Ваше имя.

— Си... Сима, — ответила Сима, надеясь, что Геккер не будет рыться в своей памяти.

— Точно, Сима! Здорово, что я Вас встретил. — обрадовался Геккер и посмотрел на Симин живот. — Прибавление ждёте. Небось, не первый? Серёга, наверное, уже капраз?

— Сергей погиб в сорок втором, под Ленинградом, — Симе стало душно, она расстегнула пальто и сняла шарф. — Похоронен в море.

— В море? — переспросил Геккер. Его лицо стало неестественно багровым, и Сима испугалась, что его хватит удар. — Значит, он там, на дне морском, а Вы... как Вы могли?

— Зачем Вы так, — Сима тронула Геккера за рукав, — я всё объясню... я ждала...

— Не надо оправдываться, — прервал её Геккер и одернул руку. — Вы его предали, я знать Вас не желаю.

Геккер резко повернулся и пошёл прочь, врезаюсь в людскую толпу, словно корабль в морскую пучину.

— Вам плохо? — подхватила осевшую Симу пожилая женщина.

— Да, — прошептала Сима побелевшими губами. — Мне плохо, мне очень плохо.

**********

— Серёженька, — умилилась Бэлла Петровна, распаковав на Симиной кровати байковый свёрток. Малыш, похожий на выпавшего из гнезда птенца, сощурил сонные глазки и улыбнулся. — Вот ты и дома. А я твоя бабка. Женой не была, мамой не довелось, ну хоть бабушкой побуду. Покажись-ка, какой ты у нас красавец.

Освобожденный из пелёночного плена крохотный человечек завозился, замахал ручками и сладко потянулся, выпустив струю точно на грудь Бэллы Петровны.- Хорошая примета, — рассмеялась Бэлла Петровна. — Гулять мне на твоей свадьбе.

С этой минуты Сима потеряла покой: она могла думать только о том, как там её Сереженька. Она вставала по ночам каждые полчаса, прислушиваясь к еле слышному дыханию, пугаясь, что не услышит его. Сима слегка тормошила сына и успокаивалась, когда тот недовольно сопел в ответ. А через полчаса снова наклонялась к коляске, в которой спал Серёжа.

Молока у неё было немного, несмотря на все старания и ухищрения, включая литры чая с молоком и грецкими орехами, поставляемые Бэллой Петровной с Василеостровского рынка вместе с укропом, крапивой, листьями лесной земляники, которые настаивались, залитые кипятком и разложенные по стеклянным банкам. Пить эти волшебные отвары Сима должна была регулярно, а также принимать витамины А, Е и В 1. Еще следовало прикладывать малыша к груди как можно чаще, стимулируя лактацию. Так объяснила всезнающая Бэлла Петровна.

Сима пила, принимала, прикладывала, но молока не прибавлялась. Участковая педиатр посоветовала ей мамочку-донора, которая жила недалеко и охотно делилась с Симой излишками своих молочных рек. Но после кормлений чужим молоком Серёжа капризничал и плохо спал. Пришлось отправляться на молочную кухню за смесями, куда, в основном, ходили гордые папаши с позвякивающими в авоськах стеклянными бутылочками.

Прибегая домой, Сима с порога, не раздеваясь, тревожно кричала Бэлле Петровне: «Как Серёженька? Что он делает? » «Спит», — терпеливо отвечала Бэлла Петровна, пока ей не надоело и в один прекрасный день она не ответила Симе: " Читает«, на что впавшая в ступор Сима лишь спросила: «Давно? »

Отправляясь на кухню и оставляя малыша одного в комнате на несколько минут, Сима переживала так, словно ей предстояло кругосветное путешествие. Её настольной книгой, переселив под стол учебники, по которым Сима параллельно всем тревогам и заботам готовилась к госэкзаменам в институте, стал «Справочник детских болезней», обнаруженный в библиотеке перед самым декретом. Каждый чих, вздох, подгузник со всем содержимым сверялся Симой с этой незаменимой книгой жизни. Она впадала в панику по десять раз на дню: Серёжа кашлянул два раза, нет, уже три, уже пять! Это обычная простуда или грипп? Кажется, он тяжело дышит!!! Неужели пневмония? А ещё так похоже на ложный круп! Он поджимает ножки к животику! Заворот кишок? Рвота, потливость, частое дыхание! Непроходимость?! Обсыпало всего красной сыпью!

— Бэлла Петровна, у Серёжи ветрянка? Скарлатина? Краснуха? Корь?? Менингит???

— Сима, ты в своём уме, на улице лето, сама полуголая, а ребёнок в тёплой пеленке, одеяле, шапочке. Тебя так укутать, ты тоже сыпью покроешься! Это обычная потница! Иди уже занимайся, у тебя госэкзамены, останешься без диплома!

Экзамены Сима сдала без троек. Декретный отпуск закончился в апреле, учебный тоже, три месяца за свой счет пролетели быстро, и в октябре Сима вышла на работу в библиотеку.

По утрам Сима относила сонного Серёжу в ясли, отдавала в руки вечно недовольной няньке и бежала на работу, где весь день чувствовала себя злой мачехой, бросившей ребёнка на растерзание чудовищам. Вечером она забирала его домой голодного, заплаканного, в мокрых подгузниках и опрелостях. Через неделю он заболел по-настоящему и болел — с неотложками, температурой под сорок, уколами и таблетками — с небольшими перерывами до Нового года, когда Сима решила, что с неё хватит: она уволилась из библиотеки и устроилась нянечкой в Серёжины ясли.