Про Симу. Часть 15 из 28
В первый учебный день, едва войдя в вестибюль через массивную дверь бывшего особняка Салтыковых на Миллионной улице, где теперь поселился институт имени Крупской, Сима увидела Равиковского.
— Сима, Серафима, — с радостным криком, не стесняясь поднимавшихся по парадной лестнице студентов и преподавателей, рискуя упасть, запутавшись в вечном шарфе, Сергей Аркадьевич скатился по закрывавшей мраморные ступени потертой ковровой дорожке прямо к ногам Симы.
Он совсем не изменился за четыре года: те же пенсне с треснутым стеклом на правом глазу, то же драповое пальто и даже та же сломанная пополам пуговица на нём, уныло висящая на суровой нитке.
— Не может быть, — не верил своим глазам Равиковский, — я уже потерял всякую надежду Вас отыскать. — И вот надо же, Вы здесь, какими судьбами? Вы к нам учиться? И это правильно! Я же говорил, я всегда говорил, Вам с Вашим талантом надо обязательно поступать в институт. На какой факультет? Впрочем, неважно! Я теперь Вас ни за что не потеряю! Это же просто чудо чудесное! Я Вас снова встретил! И где? Здесь, где бывал сам Пушкин! Смотрелся вот в это зеркало. Его можно даже потрогать. Зеркало, естественно! Ах, Симочка! А я тут доцент кафедры литературы, представляете, добрался в Ленинград только в сорок пятом и сразу в alma mater! Как раз к открытию института вернули нас в родные пенаты!
Сергей Аркадьевич сыпал вопросами и отвечал на них сам, счастливо мотая головой и разглядывая Симу, как восьмое чудо света.
Занятий в первый день не было, и Сергей Аркадьевич, дождавшись Симу, вскоре уже провожал её до дома на Васильевском, цепко держа за рукав, словно боясь, что она вновь исчезнет из его жизни подобно мимолетному видению его кумира.
Ежевечернее провожание превратилось в традицию: чтобы избежать поползших по коридорам и аудиториям сплетен и пересудов — «Ах, преподаватель, и со студенткой, это же в высшей степени аморально, куда смотрят профком и руководство вуза?! Хорошо, конечно, что Сергей Аркадьевич — не член партии, что не отменяет профессиональной этики и культуры. Кроме того, разница в возрасте — просто вызывающая! » — Равиковский караулил Симу, прижавшись к решётке Музея Ленина, прячась от ветра и мокрого снега, натянув на уши прохудившуюся фетровую шляпу и подняв воротник тонкого пальто, в сотый раз разглядывая за облетевшими деревьями в темноте ленинградской осени броневик «Враг капитала», водружённый на постамент во дворе музея в память об исторической речи вождя мирового пролетариата.
Они шли по улице Степана Халтурина, по Дворцовой площади мимо застывших Атлантов и Александрийской колонны, на трамвайную остановку, затем тряслись на деревянных скамейках в пустом, холодном вагоне по мосту через Неву до самой четвертой линии. Прижавшись лбом в холодному стеклу, Сима смотрела сквозь запотевшие окна на суетящиеся в свете уличных фонарей снежинки, исчезающие в густой темноте, и, борясь с усталостью, слушала Сергея Аркадьевича, который, как когда-то в Ташкенте, обрушивал на неё истории-истории-истории, спеша поделиться всем, что переполняло его мысли и чувства. Сима слушала, оглушённая потоком слов, и пыталась не уснуть.
Дойдя до парадного, Сергей Аркадьевич, не желая отпускать полумертвую Симу, еще минут пятнадцать что-то говорил, подпрыгивая на месте от возбуждения и мороза, и категорически отказывался подняться на чай.
— Ну что Вы, Сима, — отнекивался он. — В столь позднее время, это крайне неприлично. Кроме того, мне надо успеть на последний трамвай, дома тетушка одна, Софье Андреевне последнее время нездоровится, мне надо торопиться, — говорил он и продолжал держать в руках Симину ладошку.
«Может быть, Бэлла Петровна и права? » — думала Сима, свернувшись калачиком под тёплым одеялом. Стоит выйти замуж за этого умного, интеллигентного человека. Он её любит, любит давно. Серёжи нет уже шесть лет. «Их даже зовут одинаково», — удивлялась Сима странному совпадению. Или это не совпадение, а знак судьбы? Сергей Аркадьевич поможет в учебе, они будут ходить в театр, ездить летом на море. Он внимательный, заботливый, пропускает вперед в трамвае, подарил теплые варежки... И она наконец-то пришьёт эту дурацкую пуговицу и заставит починить пенсне или сменить его на очки. А ещё у нее даже, родится ребёнок. Правда, для этого ей надо будет с мужем... Думать, что будет дальше, Симе совершенно не хотелось, и она засыпала, уткнувшись в холодную подушку.
Однажды Равиковский, не стесняясь окружающих и не дожидаясь окончания занятий, вызвал Симу прямо с лекции.
— Сима, идёмте скорее, это очень важно, — торопил Равиковский, в нетерпении помогая Симе надеть пальто, не зная, куда деть мешающую ему авоську с бесформенным пакетом из плотной бумаги — Я познакомлю Вас с замечательной женщиной.
Быстрым шагом они пересекли Марсово поле, перебежали по Пантелеймоновскому мосту через Фонтанку, прошли по набережной, пробрались через заснеженный скверик и остановились перед аркой с ажурной решёткой, за которой виднелся тёмный сад с редкими деревьями.
— Это, — торжественно сказал Сергей Аркадьевич. — «Фонтанный дом». Здесь живёт Анна Андреевна Ахматова, и мы идём к ней.
Сима вспомнила, как они с Бэллой Петровной читали в «Ленинградской правде» постановление ЦК ВКП(б):
«Ахматова является типичной представительницей чуждой советскому народу пустой безыдейной поэзии, а её стихотворения, пропитанные духом пессимизма и упадочничества, выражающие вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства, наносят вред делу воспитания молодежи и не могут быть терпимы в советской литературе».
— А разве её не... — удивилась Сима.
— Нет-нет, — не дал произнести страшное слово Равиковский. — Отовсюду выгнали, исключили, ошельмовали, лишили, запретили, но не...
Они поднялись на третий этаж по узкой лестнице пристройки-флигеля во внутреннем дворе Шереметьевского дворца, и Сергей Аркадьевич, сняв шапку и ослабив на шее шарф, осторожно постучал в дверь под номером сорок четыре. «Незаперто», — раздался голос из глубины квартиры.
В длинной узкой комнате, служившей когда-то детской, почти не было мебели — у стены стояла маленькая железная кровать, покрытая чем-то буро-жёлтым, рядом — шкаф с криво висящей створкой, полусломанные стулья и столик, заваленный бумагами. В старом кресле у окна сидела она — густая челка закрывала высокий лоб, чёрные волосы обрамляли усталое лицо, болезненно-серого цвета, тонкие, резко вычерченные губы и нос с горбинкой делал её похожей на портрет самой себя.
— Вот, — прошептал Равиковский и положил на кровать авоську. В пакете что-то звякнуло. — Вам просили передать.
— Благодарю, — тоже шёпотом ответила Ахматова и посмотрела в окно — там в лунном свете беззвучно шевелил голыми ветками старый клён.
Так под кровлей Фонтанного Дома,
Где вечерняя бродит истома
С фонарем и связкой ключей,
Я аукалась с дальним эхом,
Неуместным смущая смехом
Непробудную сонь вещей,
Где, свидетель всего на свете,
На закате и на рассвете
Смотрит в комнату старый клен
И, предвидя нашу разлуку.
Мне иссохшую черную руку
Как за помощью тянет он, — пропела Ахматова.
Сима замерла у двери, пораженная нездешней красотой этой женщины, проступающей, как видение, в полумраке комнаты.
— А можно ещё? — робко попросила Сима, и Анна Андреевна улыбнулась.
И месяц скучая в облачной мгле,
Бросил в горницу тусклый взор.
Там шесть приборов стоят на столе,
И один только пуст прибор.
Это муж мой, и я, и друзья мои
Встречаем новый год.
Отчего мои пальцы словно в крови
И вино, как отрава, жжет?
Хозяин, поднявши полный стакан,
Был важен и недвижим:
«Я пью за землю родных полян,
В которой мы все лежим! »
А друг, поглядевши в лицо мое
И вспомнив Бог весть о чем,
Воскликнул: «А я за песни ее,
В которых мы все живем! »
Но третий, не знавший ничего,
Когда он покинул свет,
Мыслям моим в ответ
Промолвил: «Мы выпить должны за того,
Кого еще с нами нет».
Вернувшись домой, Сима взяла ножницы и на мелкие кусочки порезала свою тетрадь со стихами.
В первых числах апреля Равиковский пригласил Симу на день рождения.
— Симочка, не откажите, — краснел Сергей Аркадьевич. — Никого больше не будет, Софья Андреевна совсем расклеилась. Я буду готовить страсбургский пирог. Я уже прикупил на Кузнечном рынке славную курочку и договорился о паштете. Это будет, конечно, слегка облегченный его вариант, скажем так — для советских граждан, ибо нам сейчас не до трюфелей и рябчиков.
Об этом знаменитом блюде Равиковский не раз вспоминал голодными ташкентскими вечерами.
— Помните, как у Александра Сергеевича в первой главе «Евгения Онегина», — ворочался Сергей Аркадьевич на скрипучем сундуке и, глотая слюну, с наслаждением цитировал, -
Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.
— А у Федора Михайловича? — предавался приятным воспоминаниям Равиковский, заглушая предательское урчание пустого желудка. — «Он запоил шампанским сиволапых мужиков, деревенских девок и баб закормил конфетами и страсбургскими пирогами». Он — это Митя Карамазов, — уточнял на всякий случай дотошный знаток русской литературы.
Страсбургский пирог получил свой эпитет «нетленный», потому что хранить его можно было очень долго. Он представлял собой запеченный в тесто прямоугольной формы мясной или птичий фарш с добавлением фуагра, трюфелей и рябчиков, и в пушкинские времена доставлялся в Россию из Франции в ящиках со льдом. Чтобы мясная составляющая пирога не портилась, между паштетом и тестом прокладывали слой смальца или гусиного жира.
— Не глупи, Сима, — напутствовала Бэлла Петровна, глядя, как Сима пытается уложить на голове непослушные волосы в аккуратный валик. — Я чувствую, Сергей Аркадьевич сделает предложение. Не вздумай отказать. Возьми мой гребень и мои туфли, твоим уже давно пора к старьевщику.
Она гордо вынесла из своей комнаты пару купленных в комиссионном магазине на Большом проспекте ярко-красных туфель на небольшом каблучке с сохранившейся внутри надписью Josef Seibel. Бэлла Петровна хранила их для особо торжественных моментов, один из которых, по её мнению, как раз и настал. Разницу в размере быстро компенсировали, запихав в носки лодочек немного ваты. Не зря же в квартире жил медицинский работник!
— И надень, пожалуйста, «плечи», — Бэла Петровна ловко подложила два тряпочных прямоугольника в рукава Симиной блузки и с удовлетворением оглядела дело рук своих.
Бывший доходный дом на Литейном, где обитал со своей тетушкой Равиковский, до войны превратился в огромный коммунальный улей. Сима с трудом нашла на двери на втором этаже табличку с фамилией Сергея Аркадьевича. На звонок, не успевший пискнуть положенное число раз — два длинных, два коротких, — дверь открыл Равиковский в рубашке с галстуком и заляпанном переднике, давно утратившем первоначальный цвет. Проведя Симу по лабиринту коридоров со множеством дверей, ловко маневрируя между шкафами, сундуками и тазами, плотными рядами висящими на стенах, Сергей Аркадьевич распахнул дверь своей комнаты и пропустил Симу вперёд.
Запах, удушающий запах, густо замешанный из микстур, немытого тела, несвежего постельного белья и безысходности обрушился на Симу, вызвав у неё непреодолимое желание немедленно распахнуть окно, отрывая полоски газет, наклееных на раму перед зимними холодами, и заполнить пространство большой комнаты свежим воздухом, чтобы он выдул наружу этот тяжелый дух, напомнивший о Лидии Георгиевне. У Симы закружилась голова, она с трудом подавила комок, подступивший к горлу и норовивший вырваться наружу, и заставила себя переступить порог.
— Вот, присаживайтесь, Симочка, — Равиковский услужливо подвинул Симу стул у большого стола, посреди которого в одиночестве возвышался пирог. — Сейчас я принесу вино и будем праздновать.
Сергей Аркадьевич неуклюже залез на подоконник, открыл форточку и достал авоську с бутылкой вина. Холодный воздух проник в комнату, и дышать стало немного легче.
— Сырожа, — донеслось из-за занавески в дальнем углу. — Закрой немедленно окно, мне дует.
— Сию минуту, тётушка, — Равиковский быстро прикрыл форточку и прокричал, — ко мне пришла Сима, я Вам о ней рассказывал.
— Не помню, — проворчали из-за занавески, и оттуда донеслись звуки, напоминающие бульканье в водопроводной трубе. Дышать опять стало тяжело.
— Возраст, — извиняюще улыбнулся Сергей Аркадьевич, разлил вино по стаканам и торжественно произнёс, — Сима, сегодня, в этот важный для меня день, я хочу сказать. Я прекрасно понимаю, что я Вам не пара. Вы — юная, прекрасная, бесподобная, и облезлый старик — сомнительный подарок по жизни.
«Объяснение Пьера Безухова с Наташей Ростовой», — не к месту вспомнилось Симе.
— Но я давно Вас люблю, и если бы Вы сочли для себя возможным... — продолжил Сергей Аркадьевич с пафосом провинциального актёра, но запнулся и дёрнул воротник рубашки, освобождая затёкшую шею.
— Сырожа, — раздался в наступившей тишине скрипучий голос Софьи Андреевны. — Меня пучит, подай мне ночную вазу. Ты её не вынес с прошлого раза.
Сима бросилась вон из комнаты к входной двери, спотыкаясь о сундуки и коробки, сбивая путавшихся под ногами детей и котов, закрыв от отвращения руками нос, мечтая только об одном — выбраться из этой душной западни.
На улице её долго и мучительно рвало, и проходившая мимо старуха злобно толкнула Симу тяжелой, будто набитой кирпичами, сумкой:
— Понаехали тут проститутки и пьянь всякая. Засрали город.
На следующий день, Сима, дойдя до перехода через площадь Суворова и увидев, как обычно, Равиковского, изучавшего сквозь ветки с набухавшими почками ленинский броневик, вернулась к Неве и побежала по набережной к трамвайной остановке, проклиная себя за малодушие, давясь слезами жалости к этому благородному, но совершенно чужому человеку.
После летних каникул Сергей Аркадьевич перевелся в Педагогический институт на факультет русского языка и литературы.
Шинель висела на вешалке ровно посередине, придавив тяжестью черного форменного сукна габардиновый «пыльник» Бэллы Петровны с одной стороны и подмяв под себя ратиновое пальто на двойном ватине от покойной Лидии Гергиевны с другой. Выбрасывать пальто было жалко, и Сима уже который год собиралась отдать это неуклюжее чудовище, выдержавшее блокадные холода, перелицевать и подогнать по фигуре.
Сима дотронулась до мокрых от дождя погон с двумя золотыми просветами и большой звездой. Со дня гибели мужа прошло почти десять лет. Первые годы жизни в Ленинграде её сердце сжималось, когда она видела на улице чёрные шинели: почти в каждом мелькнувшем силуэте ей виделся Сергей. Вот этот офицер — у него такая же походка, как у мужа: он идёт, придерживая левой рукой кортик, слегка покачиваясь, словно пытаясь удержаться на нетвердой поверхности корабля. Или вот у этого, как у Сергея, непослушные светлые кудри выбиваются из-под фуражки, презирая устав. А этот смеётся совсем так же, громко, раскатисто, откинув назад голову.
А ещё она жадно слушала рассказы о том, как тот, кого давно отплакали, вернулся живым и невредимым. Может быть, и Сергей не погиб, а добрался до берега и скрывается до конца войны? Или попал в плен, это страшно, ужасно, но все-таки не смерть. Вот племянник Анны Семёновны с сентября сорок первого числился пропавшим без вести. А был в партизанах и вернулся, еще и с медалью. Без ноги, правда. А пусть и без ноги, но живой! И Бэлла Петровна говорила, что такое случается, у неё пациент из плена вернулся. Без единого зуба, теперь протезы делать будет. Чудеса случаются, но почему-то не с ней, к этому она уже привыкла. И шинель в прихожей это не Сергей, а чужой человек, попавший под мартовский дождь пятьдесят второго года.
— Сима, ну где же ты так долго ходишь? — в коридор из кухни выбежала раскрасневшаяся Бэлла Петровна. — Ты не представляешь, кто к нам пришёл!
— Фининспектор? — устало пошутила Сима, стряхивая зонтик и расстегивая ботики.
— Раздевайся и давай к нам, — не обратила внимания на неудачную шутку соседки Бэлла Петровна, иногда принимавшая пациентов на дому, превратив списанное в поликлинике старое гинекологическое кресло в стоматологическое. — И причешись, пожалуйста, в доме мужчина.
— Это Игорь Сотников, наш с Лидочкой ангел-хранитель, — Бэлла Петровна приобняла и любовно погладила по рукаву кителя высокого офицера. — Он нас в блокаду от голода спас.
— Не преувеличивайте, Бэлла Петровна, — смутился Игорь.- Так, помогал понемногу.
— А ещё, — Бэлла Петровна усадила Симу напротив Игоря и налила ей чай из стоявшего на столе чайника. — Игорь на одном корабле с твоим Серёжей служил.
— С Серёжей? — Сима отодвинула чашку. — Но из экипажа никто не вернулся, я узнавала.
— Я в тот день на берегу остался, — Игорь сжал кулаки и стукнул ими по столу. — Вернее, мы в море вышли, на боевое дежурство, а у меня живот прихватило. Я уже дня три мучился, а тут болит — сил нет, врач сказал «аппендицит». Вот товарищ командир и приказал вернуться. Меня в госпиталь, а корабль в море. Представляете, тут война, а у меня аппендицит. Стыдно! — у Игоря заходили желваки. — Они все погибли, а я живой. За четыре года ни одного ранения, даже шрам и тот, от аппендицита.
— Вы не виноваты, — Сима кивнула на ордена на груди у Игоря, — Вам тоже войны хватило.
— Сима, а Вы меня не узнаёте? — Игорь закурил.
— Нет, — покачала головой Сима. — А мы встречались?
— Двадцать второго, Либава, я Вам ключ принёс и записку от Сергея Владимировича, — напомнил Игорь.
— Нет, не помню, — вздохнула Сима.
— А я Вас помню, — сказал Сотников. — Вы уезжать не хотели и пол подметали.
— Давайте выпьем, — предложила Бэлла Петровна. — Выпьем, не чокаясь, за всех.
Ночевать Игорь остался у Симы. Так получилось. Просто было поздно, дождь лил, не переставая, к ночи ещё и снег пошел, трамваи уже не ходили, и метро закрылось, а Игорю надо было добираться до общежития на Савушкина, куда его поселили, когда он поступил в Военно-морскую академию имени Крылова. Бэлла Петровна ушла спать, а Сима с Игорем всё сидели на кухне, и никто не решался первым встать и начать прощаться.
— Останетесь? — неуверенно спросила Сима, одновременно удивляясь собственной смелости и презирая себя изо всех сил.
— Давай на «ты», — предложил Игорь.
«Наверное, мне должно быть стыдно», — подумала Сима, проснувшись, когда за окном еще не начало светать: ночь нехотя превращалась в хмурое утро, обещая очередной пасмурный день. Это совсем нехорошо, в первый же день, с почти незнакомым мужчиной... Она прислушалась к себе, отчаянно пытаясь почувствовать какое- то подобие угрызений совести. А вот Бэлла Петровна точно будет ругаться.
Вставать не хотелось — так лежала бы и лежала, завернувшись в своё негаданное женское счастье, как в тёплое одеяло.
На стуле около кровати заверещал будильник, и Игорь резко сел:
— Боевая тревога?!
— Доброе утро, товарищ капитан третьего ранга, — рассмеялась Сима.
— Мать честная, — Игорь посмотрел на часы. — Мне к восьми на занятия. Всё, вечером буду!
Он по-военному быстро оделся, поцеловал Симу в растрепанные волосы и, схватив с вешалки шинель, побежал вниз по лестнице парадного, перескакивая через ступеньки. Сима осторожно прикрыла за ним входную дверь и попыталась тихонько юркнуть назад в комнату.
— Стоять! — скомандовала появившаяся из кухни Бэлла Петровна. — Что это было?
— Понимаете, Бэлла Петровна, — Сима почувствовала, как запылали её щеки.- Было очень поздно, и снег пошёл...
— О чём ты, дитя моё? — удивилась Бэлла Петровна. — Я спрашиваю, почему мужчина отпущен из дома некормленым?