Точка счастья

У моей бабушки была подруга, которая однажды рассказала мне, как жила в оккупированной румынами и немцами Одессе во время Второй мировой войны. Ели они редко, спали мало и тревожно. Муж погиб, неродившегося ребенка она потеряла. И, тем не менее, Антонина Ивановна (мы звали ее Тонечка) говорила, что испытала там счастье. Это было так странно, что я ей не поверила. 

Иногда кажется, что наша жизнь состоит из полупридушенных, никак не связанных друг с другом событий, напоминающих точки, из которых собраны картины пуантилистов. Когда подходишь близко, видишь много поневоле прижавшихся друг к другу клякс, а если отойти, появляется изображение. У кого-то это «Воскресный день на острове Гранд-Жатт» Жоржа Сёра, у кого-то «Завтрак» Поля Синьяка, а у кого-то просто один безымянный солнечный дождь на улице Малой Арнаутской в далеком 1944 году. Можно, конечно, предположить, что была там, в оккупированной весенней Одессе, у теперь уже покойной Тонечки большая, солнечная, веснушками разбежавшаяся по телу любовь. А потом ее пришли и забрали. 

А когда за тобой, читатель, придут (а придут за каждым из нас) и потребуют, как в школе, чтобы ты отложил ручку и сдал написанное, ты в последний раз оглянешься на господний, поставленный тебе еще при рождении дедлайн, испытаешь чувство вины за небольшое и необязательное количество знаков (потому что всегда кажется, что надо садиться и переписывать), захочешь родиться заново и стать таким, каким тебя задумал, собрав из разрозненных пятен, необъяснимый, как смерть, бог, а потом начнешь медленно распадаться на несуществующие многоточия, тебе вдруг приснится твой безымянный солнечный дождь на Малой Арнаутской и тень любившего тебя человека, которого ты пережил или предал. Но всё это уже неважно, потому что ни исправить, ни переписать ничего нельзя. Можно только раствориться в безвременье, став трепетной, поставленной в конце прозрачного текста точкой счастья.