Про Симу. Часть 12 из 28

Пока Симха была в театре, прошел сильный, не по-ташкентски холодный дождь. Мокрые листья шуршали под ногами, а сильный ветер гудел и царапал лицо тысячами иголок, пробираясь за воротник тонкого пальто без подкладки. Плохо прибитая к стене афиша спектакля с размытыми буквами «Tewje der milchiger» порвалась, и половина её болталась на ветру мокрым тяжелым полотнищем. Тевье-Михоэлс с грустью смотрел на расходившихся зрителей и из его больших глаз текли настоящие слезы из дождя и черной краски.

— Девушка, не расстраивайтесь, это же актеры, они сейчас снимут грим и пойдут домой пить чай, — заговорил с Симхой молодой парень с лейтенантскими кубиками на отворотах шинели.- Мне мама так говорила. Она меня в детский театр водила на сказку «Волк и семеро козлят», и я очень плакал, когда волк козляток съел.

Лейтенант протянул Симхе носовой платок.

— Берите, берите, у меня еще есть.

— Мама дала? — всхлипнула Симха.

— Мама, — засмеялся незнакомец, — она у меня очень заботливая. А я Вас еще в зале заметил. Меня сегодня из госпиталя выписали, завтра в часть, решил напоследок в театр сходить.

Новый порыв ветра качнул фонарь на столбе, и тусклый свет упал на лицо лейтенанта. Симха вздрогнула: он был так похож на Сергея, светлая чёлка чуть набок над пронзительно голубыми глазами, выбритые виски, прямой нос и четко очерченные губы. Сережа... как давно она его не видела, порой ей начинало казаться, что она не может вспомнить его лицо, оно осталось где-там, далеко, за ужасом первой бомбежки и гулом вокзала в Либаве, за стуком колес по длинным рельсам, за криком отставших от поезда и обреченными лицами успевших.

Вечерами Симха, прижав к груди фигурку боксера, которую муж принес с корабля в тот день, когда она видела его в последний раз, часами вглядывалась в родное лицо на фотографии. Где он сейчас? На корабле, среди ледяных волн беспощадной Балтики? На берегу, в казарме, отдыхает после выхода в море? Или добирается под обстрелами заснеженными опустевшими улицами Ленинграда к маме на Васильевский? А, может быть, его ранили, и он лежит в госпитале, и медсестра вытирает с его лица пот, выступивший, пока он мечется в бреду, сжав губы, чтобы не стонать от боли? А если его... Даже на мгновенье Симха не могла себе представить, что с Сергеем может случиться это страшное «если»...

— Я вообще хотел сначала со спектакля уйти, — лейтенант всё говорил и говорил, — думал, что актеры по-немецки говорят, я ведь в школе немецкий учил, у меня всегда пятерка была, меня наша учительница Розалия Генриховна хвалила, а потом догадался, что не по-немецки, но я почти всё понял, а Вы тоже поняли?

«Домой, мне надо скорее домой, — подумала Симха и пошла прочь от театра, быстрее и быстрее ускоряя шаг, — вдруг там письмо от Сергея, а я тут... Ну должно же когда-то прийти от него письмо! »

— Я даже соседке переводил, она сначала тоже расстроилась, что не понимает, — не отставал от Симхи лейтенант, — а потом ничего, привыкла, уж больно артисты хорошо играли, а когда Шпринца утопилась, так прямо разрыдалась.

Симха резко остановилась:

— Послушайте, не обижайтесь, меня домой надо, вдруг там письмо от мужа!

— От мужа? — разочаровано протянул незнакомец. — Тогда, конечно... а я подумал... я ведь Вас в театре, на балконе приметил... думал, адресок попрошу, будет кому с фронта писать. У меня и девушки-то нет.

— Будет, Вам обязательно будет, кому писать, — Симха дотронулась до обшлага его шинели, по-больничному резко пахнущей карболкой. — И девушка у Вас будет, самая красивая на свете! — И, неожиданно для себя самой поцеловав лейтенанта куда-то в подбородок, побежала в сторону дома.

В махалле, где жила Симха, почтальона Сабира знали все: каждый день, с восьми утра, в своём неизменном халате, тюбетейке, старых галошах на босые ноги, он планомерно улицу за улицей, дом за домом обходил район, сгибаясь под тяжестью брезентовых сумок. Его ждали в каждой семье, ждали, надеясь, что принесет он добрые вести с фронта, что их сын, брат, отец, муж жив и здоров, чего и всем желает, и боясь, что вместо смятого листка, сложенного аккуратным треугольником, в его бездонной ноше прячется заполненный безучастной рукой полкового писаря равнодушный квадрат официального извещения, прозванного в народе «похоронкой».

К зиме его сумки стали совсем неподъемными, и Сабир обзавелся стареньким велосипедом «Украина», обмененным по случаю на вокзале на мешок сушеного урюка у кого-то из работников эвакуированного в Бухару Харьковского велосипедного завода. Сабир ухаживал за ним, как за породистым скакуном с золотистой гривой, которого он видел в юности мальчишкой-батраком у бая и о котором он мог только мечтать. Каждый день, вытирая серую уличную пыль, он чистил металлические части верного друга, любовно пощупывал колёса и проверял хрипловатый звонок, прикрученный к правой стороне руля. Жители махалли уже знали, если Сабир бодро крутит педали своего скакуна, выписывая на неровных улицах кренделя, чтобы случайно не попасть в яму или не споткнуться о появившейся вдруг посреди дороги камень, весело насвистывая при этом, то нет в его сумке страшных желтых квадратиков. А если бредёт медленно, горестно вздыхая, опустив голову, придерживая нагруженный сумками велосипед, останавливаясь каждые пять минут, чтобы смахнуть с руля невидимые пылинки или поправить ремни на поклаже, то в одном из дворов махалли, за высоким дувалом, раздастся вскоре безутешный вдовий крик, заплачут дети, ставшие в один миг сиротами, упадёт без чувств мать, потерявшая сына, распахнутся вечно закрытые ворота и потянутся ко двору бесчисленные родственники да соседи, чтобы побыть рядом в горе, которое, кто знает, не минует вскоре и их самих. А Сабир, незаметной тенью, останется рядом до последнего человека, разводя костёр, чтобы скорбные гости могли погреться, разнося чай и раздавая курпачи.

В этот раз костёр горел перед домом Симхи, а в глубине двора тонко, по-деревенски и очень по-русски голосила Ольга Петровна.

— Серёжа? Серёжа?? — бросилась к ней Симха, на мгновенье удивившись, что ничего ей не подсказало, не кольнуло, не ёкнуло где-то далеко, в глубине души, пока она сидела в театре и переживала вместе с Тевье и его семьей. Ведь так же не бывает! — Сережа??

— Коля, — покачала головой Ольга Петровна и протянула Симхе скомканный листок, — Николай Кузьмич.

Симха выдохнула, и ей тут же стало нестерпимо стыдно, а Ольга Петровна вновь закричала криком раненой птицы, забилась в руках державшего ее Сабира.

Свою похоронку Симха получила в октябре сорок второго.

Никакого предчувствия не было у Симхи и на этот раз. В воскресный день, с самого утра, Симха и Ольга Петровна грели на открытом огне воду в большом тазу и купали во дворе под нежарким осенним солнцем детей, переживая, чтобы на всех хватило крошечного кусочка хозяйственного мыла, который Симхе выдали на работе. Вова и Шурик брызгались теплой водой, а Настя и Леночка повизгивали от удовольствия, стыдливо прикрывая руками худенькие ключицы. Потом они все вместе ловили Ивасика и дружно терли его тощее тельце, стараясь отмыть от уличной пыли. А вечером в ворота постучался Сабир.

— Вот, — протянул он Симхе дрожащей рукой серый бумажный прямоугольник. — Наверное, ашипка, апа.

— Спасибо, — растерянно ответила Симха.

«Извещение. Ваш муж, капитан-лейтенант Головин Сергей Владимирович, уроженец г. Ленинграда, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб 25 августа 1942 года. Похоронен в море. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии.»

****************

К декабрю сорок третьего года Ташкентский железнодорожный вокзал снова ожил: Красная Армия освобождала города и эвакуированные потянулись назад, в родные места. Поезда ходили нерегулярно, достать билеты на них было нелегко, но люди рвались домой, плохо представляя, что ждет их впереди, но не желая больше жить в чужих краях. Эвакуированные организованно, вместе со своим предприятиями, а кто и на на свой страх и риск, намучившись за долгих два года, приезжали на вокзал из разных уголков Узбекистана и осаждали идущие на запад поезда. Труднее всего было уехать в Москву и Ленинград, куда требовались особые пропуска. Были сложности и у жителей довоенных Киева и Харькова, разрушенных так, что возвращающимся просто было негде селиться.

Блокаду Ленинграда сняли в январе сорок четвертого, и Сергей Аркадьевич с особым нетерпением ожидал ежедневного визита Сабира в надежде, что уж в этот раз в изрядно потрепанной брезентовой сумке ждет товарища Равиковского вызов в родную alma mater. Но долгожданного письма всё не было, и вечерами, тяжело вздыхая, Сергей Аркадьевич в который раз перебирал свои книжные сокровища, поплотнее укладывая их в необъятный сундук.

Неожиданно в их дворе появился отец Вовы и Насти: вчистую комиссованный после тяжелой контузии, он приехал за детьми, чтобы увести их в Вязьму. Не веря своему счастью, Вова расплакался, совсем как девчонка, а вместе с ним заревели Настя, Леночка и даже Шурик. Бывший командир стрелковой роты растерялся и был готов забрать с собой всех детей, но Ольга Петровна сказала, что не отпустит, пока за Леночкой и Шурой не приедут их родные. Если приедут... А если нет, то она сама их вырастит, уж если в сорок первом справились, то сейчас и подавно. И вообще, после войны жизнь будет совсем другая, только бы скорее наступило это «после войны»...

В апреле по радио передали, что после тяжелых боев, в результате наступательной операции Третьего Украинского фронта под командованием одессита, генерала армии Малиновского, немцев выбили из Одессы, и Симха засобиралась домой.

На вокзал её провожал Сергей Аркадьевич. Кутаясь в шарф, с которым Равиковский по ленинградской привычке расставался строго по календарю в конце мая и вновь накручивал его на себя уже в первых числах сентября, он бережно нёс чемоданчик Симхи, единственной ценной вещью в котором была бронзовая фигурка боксера, ни на минуту не переставая говорить.

— Сима, дитя мое, Вы должны мне обещать, что обязательно напишите, — причитал Равиковский. — Я записал Вам свой ленинградский адрес и адрес института. Еще мне можно писать «До востребования» и в редакцию журнала «Вопросы литературы». Адреса я Вам записал. Еще у меня есть тётушка, Равиковская Софья Андреевна, не забудьте, она уже вернулась в Ленинград вместе со своим институтом и прислала мне открыточку. Открыточку я Вам тоже положил. Её дом совершенно не пригоден для жилья, и она пока устроилась у соседей по даче. Представляете, они пережили блокаду на даче в Оксомяки, их спасли домашние заготовки и Данте. Нет, ну, конечно, не тот Данте, который «Божественная комедия», а дворняжка не королевских кровей. Песик ловил зайцев, и соседи варили из них суп. И шили варежки из меха для бойцов Красной Армии. А потом Данте подорвался на мине. И его похоронили очень торжественно. И их квартира на Литейном тоже уцелела, вот везёт же некоторым. Вы смело можете писать им для Равиковского С. А. Моя тетя тоже С. А. Видите, как удачно получилось. Сима, Вам надо учиться, я буду ждать Вас к первому сентября, надеюсь, до тех пор наши уважаемые бюрократы сподобятся прислать мне вызов.

Пристроив Симху на скамейку в зале ожидания, Равиковский побежал в билетные кассы, растворившись среди десятков отъезжающих с озабоченнымим лицами. Люди волновались, куда-то спешили, перекладывали вещи с места на место, суетились, что-то все время теряли и находили.

— Мамочка, а пусть Тобик с нами едет, — канючил мальчик лет пяти, прижимая к груди маленькую степную черепашку.

— Нет, солнышко, — утешала сына высокая блондинка, — мы сейчас выпустим Тобика на волю, и он отправится искать свою семью.

— Но мы же и есть его семья, у нас же больше никого нет— не сдавался малыш.

— А сессия, что будет с летней сессией, — волновались в группе студентов на соседней скамейке. — Нам дадут дополнительные дни на подготовку, ведь в дороге не позанимаешься?

— Молодые люди, уступите место незрячему инвалиду, — наступала на них девушка в белой косынке, держа под руку молодого солдата с черной повязкой на глазах.

— Бог знает, что нас дома ждет, — по-волжски окала женщина с двумя подростками. — Говорят, весь Сталинград разрушен, а сыны вот назад тянут, лучше бы ещё тут пожили, хоть крыша над головой была. А они — отец с войны придёт, а нас нет.

— Папа, а в составе будет мягкий вагон, — капризным голосом допрашивала отца худосочная девица. — Я знаю, тебе положено, ты же номенклатура.

— Вот, — извиняюще пожимая плечами, Равиковский протянул Симхе билет, материлизовавшись из толпы через три часа. — Только на Куйбышев, но зато на сегодня, вот прямо на сейчас, со второго перрона, Ташкент-Куйбышев, вагон пятый, правда, без места. Других не было. Вы доберетесь до Одессы?

— Конечно, доберусь, — Симха сжала в руках маленький картонный квадратик. — Спасибо Вам за всё, Сергей Аркадьевич, я обязательно напишу.

— Сима, — Равиковский закашлялся и голос его дрогнул. — Я не могу Вас потерять.

Сергей Аркадьевич наклонился вперед, и Симха испугалась, что он её сейчас поцелует, но Равиковский лишь взял её руку и церемонно прикоснулся к ней сухими губами.

«Внимание, граждане пассажиры! » — захрипел громкоговоритель прямо у них над головой. — «Поезд Ташкент- Куйбышев отправляется через пять минут со второго...» Металлический колокольчик на стене хрюкнул и умолк.

— Я не могу Вас потерять, — повторил Равиковский, не выпуская Симхиной руки и глядя куда-то в сторону.

— Я Вас никогда не забуду, Сергей Аркадьевич, — Симха осторожно высвободила руку, подняла с пола чемодан и поспешила на перрон.

В Одессе пахло морем, этот знакомый с детства запах, солоновато-прохладный, немного забытый, но такой родной, такой волнующий, которого так не хватало Симхе, словно волны накатывался на неё, проникая в легкие, в сердце, в душу, говоря: «Ты здесь, ты дома, ты у своих».

У Симхи закружилась голова, и сойдя с поезда, она остановилась — здание вокзала, откуда четыре года назад она уезжала другим человеком, смотрело разбитыми оконными проемами, сквозь которые виднелось июньское голубое небо с белыми безразличными облаками.

Трамвайная остановка была на старом месте — на привокзальной площади, и бойкая кондукторша, сидя у по-одесски открытых дверей вагона, потряхивая папильотными кудряшками, перекрывая уличный шум, по-довоенному кричала: " Храждане, не жмёмся, приобретаем билетики«!

На Воровского было тихо, очень тихо. Приземистые домики смотрели на улицу заколоченными дверями и окнами, а вместо пушистых акаций по обе стороны улицы стояли уродливые обрубки деревьев с посечёнными осколками и пулями стволами. Тихо было и во дворе у Симхи, лишь в комнате Йоськи-поэта, над грудой камней на месте бывшей пристройки Залмана, была открыта дверь, и на пороге сидел исхудавший котёнок с разорванным ухом.

— Кис-кис-кис, — Симха позвала кота, и тот, грозно выгнув спину, строго заурчал, растопырив все четыре лапы, а потом юркнул за занавеску, едва ни сбив с ног Любочку, появившуюся на балконе в переднике и со сковородкой в руке.

— Вы кого-то ищите? — крикнула Любочка Симхе, прикрывая глаза от яркого солнца. — Здесь, кроме меня, никто не живет.

— Люба, ты меня не узнаешь? — ответила Симха и сняла берет. — Это я, Симха, а где все? Где мама с папой? Мальчишки?

Слёз не было, и как ее ни уговаривала Любочка: «Поплачь, ну поплачь, легче станет», ни одна слезинка не выкатилась из сухих глаз окаменевшей Симхи.

Из окон своей комнаты Любочка, приехавшая в субботу 21 июня в Одессу в отпуск, не успевшая ни распаковать ярко-желтый фибровый чемодан, купленный по случаю отпуска в Гостином дворе, в котором ждали выхода в свет аккуратно сложенный сарафан в мелкий горошек и босоножки с застежкой на боку, ни искупаться в набиравшем летнее тепло море, ни сбегать на рынок за свежим бычком и спелыми помидорами, по которым Любочка так соскучилась в Ленинграде, где с начала финской кампании муж служил в газете " За Советскую Балтику! " и который должен был присоединиться к ней через неделю в первый за последние три года отпуск, той страшной осенью видела все: как повезли на еврейское кладбище в сторону Люстдорфской дороги Фроима, как швырнули со второго этажа неподвижную тёщу Шапиро, как упали на землю, истекая кровью, Борька с Гришкой и бросившаяся к ним Хава, как от взрыва гранаты рассыпалась пристройка Залмана, похоронив под обломками ракушечника своего непокорного жильца, как увели на смерть остальных жителей двора, как через день пригнали пленных, босых, в грязных гимнастерках без ремней и они погрузили на телегу мальчишек, Хаву со старухой и то, что осталось от Залмана, и побрели в сторону Люстдорфа, наверное, тоже на еврейское кладбище. Все это Любочка видела, боясь хоть на минуту покинуть своё ненадежное убежище, вслушиваясь в гробовую тишину двора, дрожа от ужаса и страха, что придут и за ней, женой командира, коммуниста и еврея. И только дряхлый Шмон не по-животному горько и безутешно выл на развалинах мирной жизни.

На следующий день она сложила самое необходимое в одеяло, завязала узлом, взяла на руки кота и пошла пешком за сорок километров в Санжейку к тётке. Шмон умер к вечеру, и Любочка похоронила его в яме у дороги, засыпав землей и камнями, а потом долго стояла на могилой, прощаясь с последним обитателем шумного и веселого двора.

В Санжейке она прожила до весны сорок четвертого, сутками стирая солдатское белье, которое тётка приносила в больших узлах с маяка, где квартировался взвод румынских солдат, и за которое ей платили не то, чтобы щедро, но выжить можно было, если сидеть тихо, со двора не высовываться, а при каждом скрипе калитки прятаться в сарае.

Румыны особо не зверствовали, беспробудно пили, играли в карты, ловили тощих кур и тискали зазевавшихся баб. Изредка в деревне появлялись немецкие офицеры, строили одуревших от безделья союзников и злобно гавкали на них, как голодные овчарки. Зимой сорок четвертого румыны в одночасье собрались и уехали, и из всей власти в поселке остались два полиция из местных и староста, бывший заведующий почтовым отделением. Они никого не трогали, и при первых звуках наступавшей Красной Армии предусмотрительно утопили в море винтовки и исчезли из Санжейки.

— Не молчи, Симха, не молчи, — Любочка обняла застывшую Симху. — Пойдем ко мне, у меня картошка есть жареная, переночуешь, а утром комнату вашу откроем, что тебе одной там делать?

— Нет, — покачала головой Симха, — я домой хочу, к своим.