Про Симу. Часть 10

До военкомата добралась одна Симха: пока шли пыльными улицами Ташкента, обливаясь потом от жары и усталости, жадно припадая к колонкам с водой, волоча за собой нехитрый багаж, неся на руках измученных детей, поддерживая больных и стариков, по обеим сторонам улиц открывались ворота и калитки в неприступных, похожих на старинные крепостные стены, глинобитных дувалах, поверх которых свешивались, наполняя воздух сладким ароматом, спелые, тяжелые виноградные гроздья —розового тайфи, белого хусейне, красного ичкимар, черного кара жанжал и зеленого султани, — из дворов выходили местные жители и без лишних слов разбирали эвакуированных по домам.

Внутрь военкомата Симху не пропустил часовой, велев ждать, когда военком освободится. Солнце уже палило нещадно, и Симха, устроившись на лавочке в тени большого чинара, с облегчением вытянула уставшие ноги в разбитых туфлях. С другой стороны ветвистого дерева молча и очень сосредоточенно работал парикмахер в толстом халате, подпоясанном цветным платком: на грубую табуретку один за один садились молодые ребята, и парикмахер ловким движением за две-три минуты превращал их головы в одинаково голые, беззащитные шары, а темные, рыжие и русые волосы падали прямо на землю, как последнее, что еще связывало уходящих на фронт этих, почти мальчишек, с мирной жизнью. После стрижки они опять садились в кружок на землю в ожидании команды строиться и грузиться, на глазах превращаясь из обычных людей в стойких оловянных солдатиков.

Рядом с военкоматом, у домика с надписью по-русски «Чайхана», под чинаром, на высоком деревянном настиле, среди мятых подушек всех цветов и размеров на старых матрасах сидели, подвернув под себя ноги по-турецки, пожилые узбеки и пили чай из пиал, похожих на маленькие тарелочки для супа. Посреди настила стояло огромное блюдо с большими, грубо нарезанным кусками арбуза и лежали солнечной горкой круглые лепешки. Один из узбеков что-то тихо сказал невысокой женщине, закутанной с ног до головы в паранджу, она юркнула в чайхану, вынесла еще одно блюдо с арбузами и лепешками и поставила его перед призывниками, а Симхе принесла блюдо поменьше с нарезанным арбузом, огромной гроздью винограда со спелыми золотистыми ягодами, узкими и длинными как дамские пальчики, лепешку и пиалу с кисло-пахнущей белой жидкостью, похожей на кефир.

— Каймак, — сверкнула темными глазами в пушистых ресницах узбечка. — Кушай, апа, вкусно!

Симха ела арбуз с лепешкой, сладкий виноград, пила каймак и плакала. Накопившиеся за почти три месяца пути слезы усталости и отчаяния, потерь и расставаний мешались со слезами благодарности и надежды, надежды, что теперь уж все обязательно образуется: она найдет Сергея, узнает о судьбе своих родных и справится со всеми трудностями.

Старенькие автобусы пришли, когда уже начало темнеть. Военком проверил, с трудом выговаривая узбекские фамилии, по списку выстроившихся неровными рядами призывников и, дождавшись, когда за последним из них закроется скрипучая дверь потрепанного ЗИСа, устало опустился на скамейку рядом с Симхой, расстегнул воротник промокшей от пота гимнастерки, вынул из нагрудного кармана мятую пачку папирос «Беломорканал» и закурил.

— Половина из них и русского-то не знают, — военком затянулся папиросой и выдохнул струю дыма, стараясь не попасть в лицо Симхе. — Призывали из кишлаков да колхозов. Смолотит их немец в первом же бою. Я тут арбузы жру, а у меня опыт еще с гражданской, третий рапорт уже завернули.

Он повернулся к Симхе.

— Это Вы из Либавы?

Симха кивнула и протянула военкому документы.

— Жена, — удивленно сказал военком, посмотрев аккуратно сложенную справку, которую Симхе принес в общежитие курсант целую вечность назад. — А лет тебе сколько, жена?

— Восемнадцать, — покраснела Симха, словно ее уличили в чем-то нехорошем. — Мы уже год женаты.

— Ну, это срок, — согласился, улыбнувшись, военком. — Мужа-то когда видела?

— Девятнадцатого, еще до войны, — тяжело вздохнула Симха. — Я даже не знаю, где он.

— Еще до войны... — эхом отозвался военком. — И я своих еще до войны. В Минск они поехали в начале июня, к теще на каникулы.

Папироса у него погасла, он потушил окурок о каблук сапога и достал новую из пачки.

— Теща у меня важная, — военком чиркнул спичкой и папироса нехотя загорелась. — Член бюро обкома партии. Я двадцать девятого июня в обком дозвонился, а там по-немецки ответили.

— Может быть, успели эвакуироваться? — спросила Симха.

— Может быть, — кивнул головой военком и встал. — А где твой знаешь?

Симха покачала головой.

— С морскими проще, — сказал военком, посмотрев еще раз в документы.

— Отправим запрос, куда следует.

— У меня еще родители с братиками в Одессе, — просительно сказала Симха.

— Это сложнее, — покачал головой военком. — Одесса пока держится, тяжело им там, немец прет. Но ничего, еще кровью своей умоется! Ну, что? Пошли? Пристрою тебя к своей хозяйке. Ольга Петровна женщина добрая, одинокая, русский в школе преподает. У нее в тридцать пятом басмачи мужа убили. А меня, кстати, Николай Кузьмич зовут.

Он взял чемодан из рук Симхи, и она послушно пошла за ним. Город уже спал, провалившись в густую южную ночь, устав от жары и дневной суеты, приняв своих новых жителей, которых теперь с каждым днем будет становится все больше и больше.

Стараясь не шуметь, военком открыл деревянную дверь маленькой пристройки, откуда, испуганно блея, выбежал, покачиваясь на тонких ножках, козлёнок и исчез в темноте, надежно укрывшей всё вокруг плотным покрывалом. Поставив чемодан, Николай Кузьмич ушел в дом, видневшийся в лунном свете в глубине двора. Симха легла на стоящий у шершавой глиняной стены жесткий топчан, нехотя остывающей от беспощадного солнца, и облегченно вытянулась, прислушиваясь, как за стеной соннно журчит вода в ручейке. В маленькое окошко без стекла смотрели яркие незнакомые звезды, а в вязкой ночной тишине слышалось, как озабоченно трещат цикады и вздыхает, перебирая тяжелыми листьями, так похожий на одесские платаны развесистый чинар.

Говорят, у каждого есть своя звезда,

И живешь на свете ты, пока горит она.

А если вдруг растаял её блестящий свет,

То тебя на свете больше с нами нет.

Я смотрю на темный южный небосклон,

Звездами полночными весь усыпан он,

Там одна —заветная, негасимая,

Это ты, любимый мой, а рядом — это я!

Мы плывем над вечностью, над больной Землей,

Прямо в бесконечность ты, я следом за тобой,

И из черной ночи в золотой рассвет,

Погасить их силы в этом мире нет.

30 августа 1941 г.

На работу Симху тоже устроил Николай Кузьмич — в бывшем клубе Главного управления НКВД УзССР разместился центр регистрации эвакуированных, куда требовались те, кто мог быстро и грамотно писать по-русски. Местные кадры не справлялись, и на работу в центр стали направлять эвакуированных.

Страна, поднятая войной на дыбы, пришла в движение: с востока на запад шли эшелоны с войсками, с запада на восток ползли поезда, перевозящие заводы, фабрики, учреждения, институты, школы, детские сады и детские дома, ясли и пионерские лагеря, десятки тысяч людей спасались от немцев, обстрелов и бомбежек, тысячи людей терялись, находились и снова терялись, сотни из них прибывали в Ташкент, ставшего конечной станцией после долгого пути для многих и многих.

В Ташкент эвакуировались Московский театр Ленинского комсомола и Еврейский театр ГОСЕТ, Союз писателей и Ленинградская консерватория, Академия Наук и Ростсельмаш, и еще полтора миллиона человек. И всех их надо было встретить, расселить, накормить, по возможности обеспечить работой и учебой. И переписать, чтобы разбросанные бедой люди получили надежду если не на встречу, то хотя бы на весточку от родных.

В актовом зале поставили школьные парты, и к ним с раннего утра до позднего вечера стояли в очереди люди, чтобы оформить карточку на эвакуированного. Не поднимая головы, не разгибая спины, до темноты в глазах, до боли в спине и опухших пальцах Симха с другими женщинами писала, писала и писала имена, фамилии, отчества, даты рождения, последнее место жительства, новое место жительства, заполняя твердые желтые картонки формуляров. Два раза в день объявлялся пятнадцатиминутный перерыв, во время которого Симха наскоро съедала принесенную из дома лепешку, помидор и стакан орехов и, не отрывая глаз от висевшей на стене школьной карты Советского Союза, по которой ломаная линия из флажков, изгибаясь, как змея, сопротивляясь, истекая кровью, ползла, отступая, на восток, слушала сводки Совинформбюро: сегодня, после ожесточенных боев наши войска оставили Чернигов, Киев, Полтаву, Петрозаводск, Орел, Брянск, Мариуполь, Одессу...

А еще Симха паковала карточки с адресами эвакуированных для отправки в Бугуруслан, в Центральное справочное бюро, где двадцать четыре часа в сутки почти пятьсот человек разбирали тонны писем-запросов от людей, искавших своих родных и близких. Каждое письмо надо было прочитать, сверить данные разыскиваемого со списками эвакуированных и написать ответ. Сотрудницы бюро не уходили домой, не обработав последнее полученное за день письмо.

Письма-запросы приносили и в центр, где работала Симха — люди, не надеясь на обычную почту, верили, что из здания НКВД их письмо уж точно попадет по адресату. Закончив свою работу, Симха еще часа два каждый день упаковывала эти письма в плотные стопки, перевязывала веревкой и аккуратно складывала в мешки из-под муки. Отсюда начинался их долгий путь за тысячи километров в Оренбургскую область на лошадях, поездах, грузовиках, туда, где вместе с их авторами надеялись, плакали, переживали, радовались незнакомые люди. Им были не положены ни выходные, ни отпуска, ни праздники. Была лишь одна уважительная причина, по которой сотрудница могла оставить работу и уйти домой — если сама получала похоронку.

Написала туда и Симха, надеясь узнать, что её близким удалось выбраться из Одессы. В Ташкент эвакуировались сотрудники Одесской киностудии и, вписывая в карточки знакомые адреса, Симха пыталась узнать хоть какие-то новости о родных, но никто ничего не знал, не видел, не слышал. А ближе к ноябрьским Симха получила из Бугуруслана и официальный ответ:

«На ваш запрос Центральное справочное бюро сообщает, что сведения о месте нахождения гр. Спивак Хавы Гершоновны и гр. Спивак Фроима Менделевича еще не получены. Ваш запрос принят нами на контроль и по получении сведений об адресе разыскиваемых вами лиц сообщим дополнительно. В случае изменения вашего адреса просим нас уведомить. При переписке с нами обязательно ссылайтесь на наше письмо № Б-014587. 20.10.1941 года».

Оставалось только ждать. И молиться.

Эшелоны с беженцами все шли и шли в Ташкент и, казалось, весь город был занят лишь одним — как расселить эту массу людей, многие из которых уже побывали под обстрелами и бомбежками, потеряли родных, лишились самого необходимого. Отчаявшись найти жилье, люди ночевали под открытым небом, превратив привокзальную площадь в цыганский табор. Ночи становились все холоднее и, чтобы не замерзнуть, беженцы разводили костры, сжигая в них мусор и собранный по окрестностям саксаул, готовя еду и грея воду.

Их селили в школах, общежитиях, казармах, даже в мечетях, разбирали по домам, но мест катастрофически не хватало. Кроме организованных эвакуированных, в город ехали и без всяких эвакуационных документов, людям хватало слухов, что в Ташкенте тепло, сухо и сытно. И безопасно. А дети передавали друг другу зачитанную до дыр повесть «Ташкент — город хлебный» и верили, что именно там можно укрыться от войны.

Одинокая Ольга Петровна быстро превратилась в многодетную мать — после уроков она шла на вокзал на «боевое дежурство» — встречать поезда. Когда прибывал очередной состав, диктор объявлял, в каких вагонах едут дети. Добровольцы, дежурившие на перроне, бросались к теплушкам с аптечками и носилками. Прямо там же маленьких беженцев кормили манной кашей и давали попить теплой воды, потом стригли и вели в баню на Полторацкого. После дезинфекции детей распределяли по детским домам тех, кого не забирали сердобольные ташкентцы. Так, в небольшом доме Ольги Петровны появились Вова и Настя, брат и сестра из Вязьмы, Шурик из Гомеля и Леночка из Ленинграда, а Николай Кузьмич перебрался ночевать в казарму комендантского полка. Теперь, приходя вечером с работы, Симха слышала, как быстро пришедшие в себя подростки, гонялись друг за другом по чисто подметенному дворику, норовя опрокинуть на землю денно и нощно кипящую в кастрюльке на мангалке, странной печке из старого ведра с двумя дырками, похлебку из всего, что росло и ползало в округе, включая маленьких степных черепах, чьи панцири аккуратной горкой высились у дверей в Симхину пристройку. Главным товарищам по их играм стал подросший козленок, прозванный Шуриком Ивасик. Дети счастливо смеялись, когда Вова, подражая объявлению по радио, грозным голосом вещал в рупор, сложенный из старой газеты «Правда Востока»: «Граждане, внимание! Воздушная тревога, воздушная тревога! », и Ивасик, жалобно мыча и блея, забивался под деревянный настил посреди двора, а потом, когда Вова великодушно объявлял в свой рупор «отбой воздушной тревоги», выбирался из своего укрытия и радостно скакал вокруг детей.

Симха постепенно привыкла к своей новой жизни: она уже знала, что неглубокий ручеёк, бегущий вдоль немощённой улицы, это «арык», деревянный или кирпичный настил во дворах и около чайханы это " супа«, а беседка над ним — «айван», и лежат на нем не матрасы, а «курпачи», похожая же на бочку глиняная печка, в которой пекли лепешки, — «тандыр», а микрорайон, где она жила — «махалля». Она перестала удивляться закутанным с ног до головы в черное женщинам, земляным крышам, на которых росла трава, шипению змей, свисавших с деревьев новогодними гирляндами, отсутствию кроватей и обеденных столов в домах, привычке мужчин есть отдельно от женщин и детей, усаживаясь на пол вокруг низких столиков, и тому, что картошка —непозволительная для многих роскошь. И тому, что все вокруг говорили только о двух вещах — о войне и о еде.

А в ноябре у Симхи появился сосед: ранним утром она проснулась от того, что в ее пристройку занесли тяжелый сундук, который сразу занял все пространство, а на оставшееся место просочился человек неопределенного возраста, в старомодном пенсне и обвислой фетровой шляпе.

Его худосочную фигуру украшал километровый шарф, многократно обмотанный вокруг шеи и уходящий куда-то в бесконечность серого драпового пальто, знавшего, без сомнения, лучшие времена.

Крайне смутившись, обнаружив заспанную Симху, пришелец представился Сергеем Аркадьевичем Равиковским, профессором-литературоведом, преподавателем Ленинградского библиотечного института, (который сначала расформировали, потом слили с Пединститутом, потом эвакуировали), безнадежно отставшим от своего коллектива, ввиду того, что сундук с его рукописями и изданными работами никак не вмещался в обычный вагон. Поэтому пришлось еще с начала сентября ждать в Казани товарный вагон, искать грузчиков, просить начальника станции, но зато ему неимоверно повезло, он ехал в одном поезде с Анной Ахматовой, если милая, еще не совсем проснувшаяся, барышня знает, кто это такая. Симха, благодаря библиотеке Циглеров, знала и даже могла процитировать наизусть:

Сжала руки под тёмной вуалью...

«Отчего ты сегодня бледна? »

— Оттого, что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот...

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Всё, что было. Уйдешь, я умру.»

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру,

— чем привела утреннего гостя в неописуемый восторг, и он клятвенно пообещал, что к вечеру придумает какую-нибудь стену, которая прекратит их совместное проживание, и через которую не просочится даже Зевс в виде золотого дождя, если, опять же, Симха знает, что он имеет в виду. На этот раз Симха не знала, но решила в этом не признаваться, почувствовав, что это неожиданное соседство не несёт ей никакой опасности. К вечеру обнаружилось, что обещанная стена это всего лищь старая скатерть, повешенная на натянутой под потолком верёвке на пять деревянных прищепок. Теперь личное пространство Симхи ограничивалось топчаном и рядом с ним ящиком из-под банок тушёнки, на котором стоял её фанерный чемодан со всем имуществом. И все же это было лучше, чем костры на привокзальной площади.

Половину Сергея Аркадьевича занимал сундук, на котором профессор ел, пил, спал и принимал гостей, посещавших Равиковского с пугающей регулярностью, ведь постепенно в Ташкенте собрался весь цвет советской интеллигенции, ну, разве что, за исключением той части, которая попала в Куйбышев.

Симха видела однажды на улице невозмутимую Фаину Раневскую, величаво шествующую с папиросой в одной руке и с пустым бидоном в другой, в сопровождении толпы мальчишек, кричащих ей вслед: «Муля, не нервируй меня! » У Симхи защипало в носу — они ходила с Борькой и Гришкой смотреть «Подкидыш» перед самым отъездом из Одессы. Как ужасно давно это было!